Колбаса вне политики

Колонка опубликована на Радио Свобода

Несколько лет назад, когда на меня вываливали претензию: “Почему вы не любите все российское?”, я чувствовал бессилие и усталость, неизбежную и тягостную, как выступление дорогого Леонида Ильича на съезде КПСС.

Помню подростковые ощущения от его бесконечных речей. Сейчас бы я мог испытывать к немощному генсеку жалость, но тогда было только уныние, а еще осознание, что вынырнуть из этого уныния невозможно.

Потому что выныривать было некуда. Брежнев был по всем трём телеканалам, которые ловил наш ящик. Его выступление перекрывало все. Никаких фильмов. Никаких новостей. Никаких “Сделай сам” или “В гостях у сказки”. Своим выступлением он убивал все альтернативы. Можно было бы вообще выключить телик, но съезд смотрел дедушка, коммунист с полувековым стажем. Он спал под Брежнева, сидя на диване, но при каждой попытке приблизиться к телику просыпался и отгонял. Это была невыключаемая неизбежность в прямом эфире.

Но время генсека прошло, и неизбежность и невыключаемость ушли вместе с ним. Все, что угнетает, вгоняет в депрессию, все, от чего тебя тошнит в медиа, перестало быть неотвратимым. Альтернативы есть. Закройте браузер. Переключите трансляцию. Поставьте свой плейлист. Забаньте тролля. Сделайте свой мир чище.

Тролли визжат, что это якобы “цензура”, но это не она. Это гигиена. От твоего бана тролль не перестает существовать, просто ты запретил ему гадить именно на твоем пороге.

Другое дело – объективная реальность, которую не выключишь и не забанишь. Как говорили в чатике одной хорошей игры, RLF. Real life first. Из игры можно выйти, чтобы потом вернуться, из реальности – нет.

Именно поэтому многие сотни миллионов людей не могут абстрагироваться от того, что путинская Россия убивает и плодит мерзость. Ее нельзя забанить, от нее невозможно спрятаться в личном эскапизме, даже если очень хочется.

Но кое-что с реальностью, которую загаживает Россия, все-таки сделать можно.

Если у людей нет желания держать в доме напоминания о бывших женах или мужьях, их вещи выносят к мусорным бакам.

Если тошнит от советского прошлого, которое навязывает окружающему миру путинский государственный хроноклазм, реликты этого прошлого идут на слом или хотя бы туда, где они не бросаются в глаза.

Это не решает проблему, но здорово облегчает жизнь. Потому что Кремль практически каждым поворотом винта отравляет что-нибудь из окружающей реальности.

Речь даже не о бомбах и ракетах, а о совершенно обыденных вещах, привычных еще по мирному времени. Из-за нарастающего отвращения к Кремлю и ко всей Zигующей подкремлевской России аллергию начинают вызывать вещи, которые еще совсем недавно воспринимались нейтрально или даже позитивно.

До февраля 2022 года в Киеве прекрасно продавалась колбаса “Московская”. Хорошая колбаса, сырокопченая. Не супертоп, но вкусная. И никакого отношения, кроме названия, к российской столице эта колбаса не имела. Местное производство, местное украинское сырье.

И даже несмотря на то, что после 2014 года Россия рухнула во мнении большинства украинцев в зону глубокого неприличия, на “Московскую” неприятие много лет не распространялось. Колбаса оставалась как бы вне политики.

Но в феврале 2022 года Россия перевела войну в фазу под названием “полномасштабное вторжение” и поперла на Киев.

В первые дни, когда у всех украинских торговых сетей обвалились прежние цепочки поставок, те киевляне, что не эвакуировались и не ушли добровольцами в тероборону, начали хозяйственно запасаться продуктами, как и положено в таких обстоятельствах. Прилавки гипермаркетов пустели стремительно. С них исчезали любые продукты, которые могли жить пару недель за границами холодильника. В том числе сырокопченые колбасы.

А вот “Московскую” брали из рук вон плохо.

Помню, как я стоял у стенда с колбасами и пытался убедить себя, что название, конечно, мерзкое до невозможности, но сама-та колбаса хорошая, надо брать. Привык я к ней. И производство-то украинское. Но название…

Дебил, сказал я себе, если тебе настолько противно ее покупать, как ты ее есть-то собрался? Резать еще туда-сюда, но потом-то как? Через силу? У тебя что, других поводов для тошноты нет? Будешь для успокоения на украинский сертификат смотреть? А ну-ка быстро забыл это дело навсегда.

И я забыл. И ни на секунду об этом потом не пожалел.

И таких, как я, было много. Очень много.

А примерно через месяц и производители, и торговые сети всю продукцию с “российскими” этикетками, которую народ категорически перестал брать, безжалостно “дерусифицировали”. Наклейки перестали вызывать у покупателей отвращение, и продажи тех же самых продуктов под новыми названиями восстановились.

Колбаса-то, конечно, вне политики, но люди-то нет. Особенно когда их бомбят.

Под бомбардировками даже знакомые со школы события и персонажи собственной истории могут стать отвратительнее московской колбасы.

Памятник Щорсу в Киеве был, несомненно, одним из самых выдающихся конных монументов в Европе. Искусство – да, оно тоже бывает и вне политики, как и колбаса. Проблема была отнюдь не в художественных достоинствах монумента, а в том, что памятник был установлен не в честь реального “полевого командира” времен Гражданской войны (которого, кстати, шлепнули его же героические соратники), а в честь продукта многолетних усилий советской пропаганды.

Публичная ругань (которую в респектабельных украинских медиа именовали “общественной дискуссией”) вокруг памятника продолжалась несколько лет, не приводя, однако, ни к каким видимым подвижкам. Памятник все так же высокохудожественно торчал посреди Киева. Пусть даже с неистребимыми граффити “Сними меня” и “Палач” на постаменте, но все еще торчал. И торчал бы еще долго, если бы ясную черту под “общественной дискуссией” не подвело опять же российское вторжение. Щедрые бомбардировки от “наследников СССР” стали самым весомым аргументом в пользу того, что конный большевик на своем постаменте явно застоялся. И Щорс отправился “вслед за русским кораблем”.

Кремль вообще крайне эффективно агитирует местные громады в Украине на расставание с памятниками имперского прошлого. Уж как в Одессе любили памятник Екатерине Второй, реплику снесенного большевиками оригинала, поставленную на собранные по подписке средства в 2007 году. Стоял бы монумент и стоял, обложенный мешками с песком от осколков. Но однажды, когда систематические российские ракетные обстрелы Одессы стали привычной частью городского быта, вождь всех насильственно братских народов товарищ Путин счел нужным заявить, что Одесса якобы “русский город” именно потому, что там стоит памятник императрице и одесситы его непременно защитят от “русофобских” поползновений. После этого возражения насчет переноса памятника в музей стали выглядеть как прямая поддержка путинского бреда. Памятник был так же загажен, как и несчастная полукопченая колбаса. Это решило дело, и Екатерина благополучно переехала. Переехала, не забудем, под ежедневными обстрелами со стороны российских почитателей ее имперского наследия.

И снова: дело тут вовсе не в том, что общественность поступила вопреки собственным вкусам и пристрастиям, а в наваленном поверх этих вкусов отвращении к бандитскому режиму, который изнасиловал свою страну и теперь пытается изнасиловать соседнюю. У одних, кто давно требовал императрицу перенести, это отвращение появилось сразу после аншлюса Крыма. У других – когда на Одессу полетели бомбы. И все стало окончательно ясно после слов Путина, из-за которых памятник перестал восприниматься как гордость города. Мадам скульптура, мы все понимаем, но отчего б вам не спрятаться, пока шухер не уляжется? Мерси.

Наверняка что-то из замаранного Кремлем со временем удастся отмыть и вернуть в оборот. Но, конечно, сначала нужно заткнуть источник информационных помоев, управляемых и неуправляемых бомб, “мясных штурмов” и имперского самосознания. Пока он фонтанирует, ничего вернуть не получится.

Путинская Россия – благодаря ее же неустанным усилиям – перестала восприниматься в Украине как нечто по-брежневски “невыключаемое”, как неизбежная часть реальности, даже исторической. Ее рудименты тащат к мусорным бакам, потому что держать их дома стало невыносимо, и нам есть куда и зачем выныривать из этой невыносимости.

Потом, когда мы отстроим разрушенное, вернем похищенное, почтим погибших и обнимем живых, когда – со временем – ослабнут постоянно накатывающие спазмы ненависти, мы, может быть, заглянем в запасники музеев.

Но при этом я совершенно уверен: колбаса с названием “Московская” в моей реальности больше не появится.

Не потому, что ее вообще не будет, а потому, что для себя я ее забанил. Навсегда.

Ставка на бесчестие

Поль Камбон

Колонка опубликована на Радио Свобода

Джозеф Най несколько лет назад написал, что мир переживает “закат эпохи Просвещения”. Политики, считает он, вслед за массовым избирателем отказываются от опоры на рациональные аргументы и респектабельные способы ведения дискуссий. Сегодня им гораздо удобнее делать ставку на откровенную демагогию, на теории заговора, которые не требуют рационального подтверждения и именно благодаря этому пользуются безграничной популярностью у голосующего большинства.

Из-за этого сменились и приоритеты “новых элит”: от сложного долгосрочного планирования стратегий они перешли к решению единственной простой и близкой задачи – победы на следующих выборах. Ради этого нынешние популисты обещают избирателю все что угодно, и при этом их совершенно не заботит, как они будут эти обещания выполнять. Потому что выполнять их по большому счету незачем. Все равно любые провалы можно списать на козни предшественников и бесконечные теории заговора, а следующие выборы можно будет выиграть точно так же, как и предыдущие – потоками бесстыжего вранья, противостоять которому нынешние общественные и государственные институты, как оказалось, не в состоянии.

Най считал, что из мировой политики уходит эпоха высоких принципов, идеалов, которые делали ее предсказуемой, а на смену ей приходит эпоха интересов. К этому соображению я рискну добавить эпитет, которого у классика не было, – “шкурных” интересов.

В этих процессах нет, в сущности, ничего нового. История ясно свидетельствует, что прогресс никогда не был вечно равномерным, как и сменяющий его относительный регресс. Вера в то, что человечество, достигнув очередной вершины, сумеет каким-то чудом удержаться на ней, всегда была наивной утопией. “Конца истории” не будет, будет череда взлетов и падений. И мы, как ни обидно, живем на переломе этого графика. Нам катиться по склону вниз, хотим мы того или нет.

Украине не повезло оказаться одним из главных заложников этого перелома. Владимир Зеленский в обращениях к западным демократиям постоянно и подчеркнуто взывает к их принципам и идеалам. И это было бы отличной политикой еще сто лет назад, но сейчас, судя по результатам, уже нет.

Исторические аналогии бывают неотразимо наглядными, а сходство ситуаций безжалостно подчеркивает, как в обществе и политике изменилось отношение к идеалам и принципам.

В начале августа 1914 года правительство Великобритании было решительно настроено не вступать в войну. Правящая Либеральная партия побеждала на двух выборах подряд на антивоенных лозунгах, а Герберт Генри Асквит, который возглавлял правительство, был известен как “голубь мира” с безразмерным – во всю ширь тогдашней Британской империи – размахом крыльев.

Однако 1 августа Германия вторглась в Бельгию. Согласно “плану Шлиффена”, Бельгии суждено было стать плацдармом для немецкого наступления на Францию. При этом Германия была одним из официальных гарантов нейтралитета Бельгии, в этих же гарантиях участвовала и Британия.

Аналогии с будущим Будапештским меморандумом, которым мировые державы гарантировали независимость Украины и который был цинично нарушен одним из “гарантов”, напрашиваются сами собой, не так ли? Однако нас интересуют не только совпадения, но и отличия.

Политическая стратегия Германии строилась на том, что Британия с ее крайне миролюбивым правительством не станет вмешиваться, так как посчитает не обремененные конкретикой гарантии нейтралитета Бельгии мелочью по сравнению с угрозой общеевропейской военной эскалации.

Именно в таком духе высказался канцлер Германии Бетман-Гольвейг на встрече с британским послом. В ответ на заявление посла, что Британия не оставит без последствий нарушение Германией ее обязательств, канцлер в сердцах брякнул, что Великобритания “хочет воевать против родственной нации, которая желает жить с ней в мире, из-за какой-то ничтожной бумажки”.

Именно эта “ничтожная бумажка” оказалась тогда запалом, который Германия поднесла к фитилю британской пушки. Фраза канцлера попала в мировую прессу и фактически поставила перед британцами вопрос: насколько для них важно соблюдение их политиками публично данного – и закрепленного на бумаге – обещания? Так ли важна для них международная репутация нации и ее империи? Не хотят ли они этой репутацией слегка пожертвовать и благоразумно остаться в стороне от войны, которая уже шла раскатами по ту сторону пролива?

Гарантии нейтралитета для Бельгии не обязывали Британию непосредственно вступать в войну. Как и в Будапештском меморандуме, такой пункт в документе отсутствовал, гарантии были в значительной степени декларативными. Если бы такой пункт был, у Асквита и Эдварда Грея, министра иностранных дел в его кабинете, пространства для маневра было бы куда меньше.

Но жесткого обязательства не было, а была привычная, прочно опиравшаяся на общественные настроения многолетняя партийная риторика о всемерном предотвращении любой эскалации. Поэтому еще 1 августа правительство Асквита склонялось к тому, чтобы ограничиться чисто дипломатическими мерами.

Но когда в прессу попала фраза Бетман-Гольвейга о “ничтожной бумажке”, общественные настроения решительно изменились. Германия считает, что британские обязательства ничтожны? Ну так Германия ошибается. Интересы – это само собой, но репутация и принципы все-таки важнее.

В правительстве Асквита спор об ответных действиях продолжался вплоть до 4 августа. Отдельные министры грозили уйти в отставку в том случае, если будет принято решение вступить в войну. Асквит и Грей получали с континента телеграммы, которые противоречили друг другу и никак не облегчали принятие решения. Определенности не было. В такой ситуации если и можно было на что-то опереться, то только на принципы.

В этот момент посол Франции Поль Камбон, замученный многодневной неопределенностью и мрачными предчувствиями, попался на глаза редактору Times, который воспользовался случаем и спросил дипломата, какого исхода он ожидает и как планирует действовать дальше.

Поль Камбон
Поль Камбон

– Они готовы бросить нас на произвол судьбы, – горько ответил Камбон. – Я здесь, чтобы первым узнать, настало ли время вычеркивать слово «честь» из словарей английского языка.

Однако в равновесие мнений министров вмешалась перемена настроений избирателей, которые, как оказалось, считали слово “честь” слишком важным, чтобы его вычеркивать. Как бы ни колебался Асквит, который за пару дней до этого записал в дневнике, что “лучше было бы ничего не предпринимать”, он в итоге тоже высказался за вступление в войну, если других возможностей не останется.

3 августа Эдвард Грей произнес в парламенте речь о позиции правительства относительно войны и того, чем она может обернуться для Британии.

«Если в нынешний критический момент мы откажемся от наших обязательств в отношении чести и интересов, которые вытекают из договора о нейтралитете Бельгии… мы потеряем наше доброе имя, уважение и репутацию в глазах всего мира, а кроме того, окажемся перед перспективой серьезнейших экономических проблем», – сказал он.

Решение было принято. Британия направила Германии ультиматум о немедленном отводе войск из Бельгии. После того как правительство кайзера не сочло нужным отвечать на эту очередную “ничтожную бумажку”, Британия вступила в войну, в которую ее ничто по большому счету не обязывало вступать – кроме чести и достоинства.

Принципы и этика – это вообще очень странные вещи. Принципиальность бывает откровенно невыгодна, а верность слову может вас просто убить. При этом вся европейская цивилизация построена на идее, что человека можно замучить до смерти на кресте, но именно это в итоге делает его победителем. То есть на вере в то, что идеалы, воспринятые всерьез, непременно оправдают себя со временем.

Если пренебрегать идеалами и заботиться только о здесь и сейчас (например, о том, как победить на выборах), конечно, в краткосрочной перспективе ты с большей вероятностью свой интерес выиграешь. Но если вдруг тебя волнует, что будет с твоей репутацией после окончания твоей каденции, ты неизбежно начнешь выкапывать из смешных книг дурацкие слова об абстракциях вроде “чести”, “достоинства” и “репутации”. Почитайте хотя бы мемуары Никсона.

Практика, однако, показывает, что это нисходящий тренд. Со всем уважением, джентльмены, интересы сейчас важнее идеалов. Разговоры про цивилизационные “ценности”, конечно, никуда не делись, но даже на них появились ценники.

Это хорошо видно по судьбе Будапештского меморандума довольно близкого аналога того самого пресловутого многостороннего договора о гарантиях нейтралитета Бельгии.

В 2014 году, ровно через сто лет после того, как принципы не позволили вычеркнуть из английского словаря слово “честь”, один из подписантов меморандума объявил его “ничтожной бумажкой”, а остальные “гаранты” согласились это как-нибудь перетерпеть. Потому что это соответствовало их тогдашним практическим интересам, хотя и несколько противоречило условным “ценностям”. Их избиратели, к слову, в целом их поддержали. Не ломать же удобную стабильность из-за какого-то клочка бумаги, в самом деле. Мало ли кто и что подписал. А вдруг какая эскалация.

Да, времена изменились, кто же спорит. Нисходящий тренд. Ставка на бесчестие в целом выигрывает.

Вот только Зеленский с немногими соседями по несчастью с утомительным упорством напоминают несостоявшимся гарантам об абстрактных “принципах” (одновременно не забывая благодарить их за помощь, которая частично компенсирует беспринципность).

И только погибших защитников Украины почему-то провожают в соцсетях словом “честь”.

Архаика, конечно. Дикие люди. Никакого понимания своего интереса.

Так и победят.

Русский язык как минное поле

Виктор Клемперер

Колонка опубликована на Радио Свобода

Александр Морозов начал на YouTube цикл видеолекций “Опасные слова” на основе курса российского политического языка, который он читал в Пражском университете. Идея мне очень нравится, да и реализация, судя по первому выпуску, обещает быть превосходной. Единственная претензия, которую родила моя вечная придирчивость, вызвана тем, что Александр Олегович открыл цикл разбором частных примеров кремлевского политико-филологического терроризма, но (пока?) не счел нужным обозначать размах угроз, которые этот словесный напалм несет.

А понимание масштаба этих угроз тем более необходимо, что речь идет о языке, главном средстве общественной коммуникации. О поле, по которому ходят все, и если его заминировать, то подрываться на минах тоже будут все, кто бы на него ни ступил.

Так вот, я не уверен, что опасность противопехотных мин следует обсуждать, собрав публику именно на минном поле. А если этого нельзя избежать, потому что других вариантов нет, следует как минимум внятно предупредить людей об опасности.

Насколько я знаю, первое серьезное и в то же время достаточно популярное предупреждение об опасных мутациях публичного языка под давлением тоталитарной пропаганды сделал в 1947 году германский филолог Виктор Клемперер. Его книга “LTI. Язык Третьего рейха” выглядит сегодня до отвращения актуальной, поскольку многие описанные в ней способы превращения немецкого языка в политическое оружие режим Путина с идеальной точностью применил к русскому языку. Новацией было массированное использование Кремлем электронных медиа, которых у ведомства Геббельса не было, однако опробованные нацистами технологии пропагандистского минирования языка применяются в России практически без изменений.

Клемперер указывал, что одним из основных приемов пропаганды было навязанное обществу изменение смысла и восприятия вполне привычных слов. Например, он подробно описывает, как слово “фанатик”, которое ранее никогда не связывалось в немецком языке с позитивными коннотациями, нацисты сделали чуть ли не хвалебным – например, в широко применявшемся выражении “фанатично предан идеям НСДАП”. Представители других народов – даже евреев! – в Третьем рейхе приобретали убеждение, что они должны стать “фанатическими немцами”, чтобы “смыть грязь своего негерманства”.

В путинской России нечто подобное, хотя и с противоположным знаком, произошло со словом “патриотизм”. Если ранее это слово можно было воспринимать в целом с позитивными коннотациями (что может быть естественнее, чем любовь к своей стране?), то кремлевская пропаганда жестко связала понятие “патриотизм” с любовью не к стране, а к правящему режиму. Критика режима называется “непатриотичной” или “антипатриотичной”, даже несмотря на то, что именно российский правящий режим фактически уничтожает страну, которой руководит, то есть, с точки зрения классического русского языка, сам является “антипатриотичным”.

Виктор Клемперер
Виктор Клемперер

Еще более поразительны точные совпадения наблюдений Клемперера и сегодняшней кремлевской фразеологии.

С 1 сентября 1939 года, когда Германия напала на Польшу, пропаганда Третьего рейха утверждала, что это была “вынужденная мера”. “Навязанная” – постоянный эпитет для войны”, – пишет Клемперер.

В отношении войны России против Украины Кремль постоянно воспроизводит точно такой же нарратив: войну России якобы “навязали”, “вынудили” ее начать “СВО”. (Характерно, что аналогичный тезис ранее вбрасывали относительно вторжения России в Грузию в 2008 году.)

Еще в относительно мирное время кремлевская пропаганда намертво заминировала термин “стабильность”. “Сохранение стабильности” стало при Путине одним из важнейших и самых употребительных лозунгов. Сопоставление с реальностью ясно показывает, что в этот лозунг режим вкладывает не стабильность развития страны или уверенность населения в будущем, а банальную несменяемость власти. “Стабильность” в современном русском политическом языке – это Путин, который всегда будет в Кремле. Другие значения, которые вкладываются в это слово, стали рудиментарными.

О пропагандистских словесных франкенштейнах вроде “отрицательный рост” даже говорить не хочется – их уже вышутили все. Но это не делает их менее опасными. Если обвал можно называть “подъемом”, пусть даже с уточняющим эпитетом, который меняет его смысл на противоположный, это так или иначе атака на смысл сказанного. Привет Оруэллу и его печам для сжигания документов под названием “гнезда памяти”.

Клемперер вскрыл и наглядно продемонстрировал опасность такой политической филологии, но способы обезвредить или ослабить описанные им методы тоталитарной пропаганды до сих пор не найдены. Или не реализованы. Или оказались неэффективны.

Это стало одной из предпосылок для массированного внедрения Кремлем в общественное сознание – и не только России – важных для него пропагандистских тезисов. Язык ключевых российских медиа тем самым был превращен в реальное орудие убийства.

То, что массовая русскоязычная аудитория – даже в эмигрантских кругах – считает и называет публичный язык кремлевского режима “русским”, для меня выглядит не просто колоссальной ошибкой, а прямым отказом от сопротивления Кремлю.

Клемперер вполне наглядно показал, хоть и постфактум, как и чем язык нацистских медиа отличался от классического немецкого. Работа Александра Морозова, я надеюсь, хотя бы в первом приближении наглядно покажет, чем кремлевский пропагандистский жаргон отличается от классического русского, а также почему и как с помощью этого жаргона уничтожают и дискредитируют современный русский язык.

Кстати, медийные истерики на тему “ай-яй-яй, русскую культуру отменяют” (как и подпитывающие их встречные истерики с требованиями запретить все, что ассоциируется с русским языком) возникают именно из-за того, что публика эти два языка (русский и “кремлевский”) принципиально не различает. У меня сложилось впечатление, что она в большинстве вообще не способна осознать, что такое различие существует.

И эту ситуацию необходимо исправлять как можно скорее, потому что именно “кремлевский” язык остается одним важных из факторов устойчивости путинского режима и именно этому языку (а не классическому русскому) необходимо давать отпор.

Вместо этого даже часть антипутинской политической эмиграции, когда пытается обращаться к массовой аудитории, переходит на отчетливый “кремлеяз”, например, называет россиян “избирателями”. Объяснить это можно разве что нежеланием вдуматься в смысл того, что они говорят, и применением по инерции пропагандистских клише. Никаких реальных “избирателей” в России просто нет, выборы там полностью уничтожены как эффективный институт, сведены к откровенному карго-культу. Но зато Кремль всячески поддерживает иллюзию, что выборы в России есть, это помогает ему имитировать формальную легитимность режима и распространять ответственность за его преступления на тех, кто за режим якобы “проголосовал”.

Клемперер писал, что любой, кто пользуется нацистским политическим языком, автоматически становится проводником нацистской пропаганды. Интересно, можно ли называть “оппозицией” тех, кто продолжает говорить на политическом языке того режима, который они критикуют?

В Украине даже полностью русскоязычные граждане (а до 2014 года я был именно таким) массово меняют язык повседневного общения – и не потому, что им это “приказали” сверху, украинцы много раз наглядно показывали, что не потерпят никакого “сверху”, если там хоть немного потеряют берега, а потому что осознают, насколько родной для них язык дискредитирован вместе со всем, что с ним ассоциируется. У них нет желания разбираться с градациями и степенями этой ассоциированности. Идиосинкразию вызывает даже русскоязычная версия украинского новостного сайта.

И все это потому, что Кремль сделал русский язык красным флажком на границе минного поля. Сигналом, что туда ходить не просто не надо, а смертельно опасно.

Но если украинец, чтобы не переть по языковым минам, может выбрать и другой путь, то есть ли такой выбор у россиян?

По сути, перед ними стоит непростая задача: разделить свой язык и то, что его дискредитирует. Но мне представляется (могу ошибаться, конечно), что пока даже в узких кругах это не осознано как критически важная задача, без решения которой вряд ли удастся обойтись.

Потому что люди вынуждены жить в заминированном языковом пространстве, если другого у них нет.

Отступая из Херсонской области, российские войска плотно минировали сельскохозяйственные земли. Многие такие участки еще не очищены, и на российских минах регулярно подрываются фермеры, которые, несмотря на предупреждения, пытаются работать на этой земле.

Потому что нет и не может быть тождества между землей и минами, которыми она осквернена. Мины будут обезврежены и уничтожены. Земля останется.

Русский язык точно так же заминирован, и его точно так же необходимо очистить от скверны.

Очевидно, что пока до этого еще далеко. Мины предстоит обнаружить, минное поле – офлажковать. Поставить предупреждения.

Международные службы заявляют, что россияне сделали из Украины “самую зараженную взрывоопасными объектами страну на Земле” и что ее разминирование займет, вероятно, десятилетия.

Российский политический язык тоже заслуживает “разминирования” и превращения в русский. Он должен так же перестать быть “кремлеязом”, как немецкий язык после 1945 года за несколько лет перестал быть оружием нацизма.

У меня нет иллюзии, что проблема может быть решена легко: по-моему, абсолютно во всем, что касается путинского режима, легких сценариев не осталось вообще. Но это не значит, что решение не нужно искать. В любом случае, первое, что необходимо сделать, – осознать существование языкового “минного поля” и попытаться увести с него людей.

Керченский разрыв: Почему Кремль сделает крымчан крайними за поражение в войне

Севастополь

[ Колонка опубликована на Дрон.Медиа ]

Собственно, это даже не прогноз, а наблюдение. Странно называть “прогнозом” то, что уже происходит.

С 2014 года одном из опорных пунктов российской пропаганды в нарративе о “российском Крыме” было то, что никакой аннексии Крыма не было, потому что Крым слился с Россией сам, по собственной инициативе. А Кремль вынужден был эту инициативу поддержать, чтобы через Чонгар не пошли на героический Севастополь “карательные эшелоны бандеровцев”.

Именно эту байду с 2014 года транслировали мне в социальных сетях земляки-севастопольцы. Причем они сами — и я видел, что с полной искренностью — подчеркивали, что это не Россия их присоединила, а они сами присоединили себя к России, по собственной инициативе и с полным осознанием своей ответственности за содеянное.

Кремлевская пропаганда просто обязана вписать их искренность в список своих величайших достижений, потому что именно она даст возможность — и довольно скоро — сделать из пророссийских крымчан главных “козлов отпущения” за поражение в войне против Украины.

Потому что если именно пророссийские крымчане заставили Россию присоединить Крым, значит, именно они и запустили цепочку событий, которая привела к началу полномасштабного вторжения в феврале 2022 года. Победа над Украиной, среди прочих имперских радостей, должна была создать надежный “сухопутный коридор в Крым” и наполнить, наконец, днепровской водой Северо-Крымский канал, верно? 

Однако “чистый выигрыш”, который и в Крыму, и в Кремле заранее считали делом решенным, внезапно обернулся для России и Крыма военной, политической и экономической катастрофой. Отправной точкой для которой, как было показано выше, стала именно “инициатива” пророссийски настроенных крымчан, которые вынудили (и даже заставили) Россию себя аннексировать.

Тут важно сохранение подчеркнуть пассивный залог — не “Россия сделала”, а “Россию заставили сделать”. Это важный мотив, который звучит в российской пропаганде каждый раз, когда она пытается снять с российской власти ответственность за ее решения и действия. Например, Россию “вынудили напасть на Украину” (а до того — на Чечню и Грузию), “спровоцировали на бомбардировки мирного населения”, ну и, конечно, ее коварно “заманили в ловушку с Крымом”. Сама бы она никогда на все это не пошла, что вы, ей же это “не выгодно”, значит, это происки врагов. 

Но каких именно “врагов”? Кто Россию “вынудил”? Ведь пророссийски настроенные крымчане, согласно официальной версии, сами провели “референдум”, и сами “присоединились”. Получается, что “врагами” были именно они. В крайнем случае, эти крымчане выполняли “политический заказ” каких-нибудь зловредных “англосаксов”, которые только и мечтали создать повод, чтобы наложить на Россию санкции. 

Пропаганде такая позиция удобна, потому что простым грамматическим оборотом Россия из агрессора превращается в якобы жертву чьей-то политической игры. Кремль вообще любит по любому поводу изображать себя обманутым, обиженным, униженным, ни в чем не виноватым и ни за какие свои пакости не несущим ответственности.  

Кстати, постоянное смешивание понятий ответственности и виновности — еще один характерный прием российской пропаганды. Как только речь заходит об ответственности российской власти, сразу начинаются заявления вроде того, что “всех россиян хотят сделать виноватыми”. И такая демагогия, судя по характеру дискуссий в российских пабликах, отлично работает. 

Виновность, конечно, подразумевает ответственность, но обратное неверно — ответственность виновности вовсе не подразумевает. Виновность субъекта определяет суд, а ответственность за свои действия любой из нас несет просто по факту. У вас есть семья — вы несете перед ней ответственность. Вы гражданин государства — и как гражданин вы несете ответственность и перед ним, и за его действия. Конечно, если вы именно гражданин, а не подданный, который вообще никак не влияет на принятие решений в империи и действия власти. С подданных, понятное дело, никакого спроса нет, они просто имперская собственность. Чтобы избежать ответственности, им достаточно заявить, что они ни на что не влияли.  

Но вот в случае с аннексией Крыма кремлевская пропаганда с самого начала упорно говорит именно о “воле крымчан”. Это и есть указание на ответственность. И, повторюсь, многие пророссийские крымчане свою ответственность открыто признают, даже настаивают на ней.

А поскольку разница между “ответственностью” и “виновностью” на кремлевском языке всячески замазывается, получается, что крымские сторонники России сами заявляют о своей “виновности” — в том числе “виновности” в том, что аннексия Крыма привела к фактическому военному поражению России в Украине.

То есть, они сами напрашиваются на то, чтобы Кремль сделал именно их “козлами отпущения” за военную, экономическую и политическую катастрофу России. И Кремль этой возможностью воспользуется с огромным и нескрываемым удовольствием, как только деоккупация Крыма станет со всей очевидностью неизбежной, а Керченский мост превратится в “Керченский разрыв”. 

Собственно, это даже не прогноз, а наблюдение. Странно называть “прогнозом” то, что уже происходит.

Как Кремль попал в «воронку ошибок» и почему он не способен из нее выбраться

Низвержение в Мальстрем

[ Колонка опубликована на Дрон.Медиа ]

«У победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота», сказал Кеннеди (а задолго до него, хоть и другими словами, Тацит).

Конечно, это сказано не о поражении как таковом, а о нежелании проигравшего признавать, что причиной проигрыша стали его собственные ошибки и «плохие» решения. Очень не хочется выглядеть лузером.

По-человечески это очень понятно, но с точки зрения здравого смысла именно такой подход ведет к закреплению проигрыша — и возникновению «воронки ошибок».

Потому что если проигравший считает, что он «все делал правильно», он тем самым отказывается анализировать причины своего поражения. Но если ошибки не осознать, то их и не исправить. А если их не исправить, то они будут повторены, приведут к новым «плохим» решениям и сделают ситуацию еще хуже.

Многомесячные и практически безрезультатные атаки российских оккупантов на Бахмут — отличная иллюстрация того, как упорно Кремль держится за решения, которые не приносят ему желательного результата (конечно, если мы считаем, что Кремль хочет взять Бахмут, а не угробить как можно больше собственных солдат).

Кажется, чего проще: если тактика не дает результата, смени ее. Попробуй другую, может, получится. Для этого нужно просто признать, что прежняя тактика была ошибочной.

Но именно это — признать свою ошибку — Кремль и не может. Хуже того — не умеет. Еще хуже — не способен осознать, что это именно ошибка. Жесткий авторитаризм (и тем более тоталитаризм) всегда держится на идее о «безошибочности» лидера и созданной им системы. Это фундамент. Путин может пожертвовать чем угодно, но отказаться от своей «безошибочности» для него равносильно признанию полного поражения, которое ну никак не вмещается в его систему миропонимания.

Потому он упорно настаивает на своих откровенно «плохих» решениях, нанизывает их одно на другое, своими руками доводя ситуацию до полной катастрофы.

Его «воронка ошибок» расширяется и углубляется.

А потом, когда в ней накопится критическое количество «плохих» решений, «воронка» сколлапсирует и уничтожит и породившую ее ситуацию, и систему, а заодно и их лидера.

И «выскочить» их этого вихря нынешний российский режим не сможет, потому что самозабвенная и доведенная до абсолюта «безошибочность» подарила ему еще одно замечательное и системное достоинство: он напрочь лишен стабилизирующей обратной связи.

Если у человека что-то болит, он понимает, что у организма проблемы и его нужно лечить, иначе станет совсем плохо.

Но если человек считает, что ощущение боли ему внушили враги, чтобы ему нагадить, он лечится не будет. Зачем лечиться, раз организм в порядке, а вся боль — происки внешних врагов. С ними и надо бороться. И он борется с внешними врагами, пока его организму не станет совсем плохо.

Боль — это стабилизирующий сигнал обратной связи в организме.

В государстве точно такую же роль играет критика действий власти. Критика может быть неприятна, но она сообщает о проблемах, которые государству необходимо решить. Если критику игнорировать, проблемы останутся, накопятся и в итоге создадут ту самую «воронку ошибок».

Но в России общественная критика государства («критика снизу») эффективно заблокирована. Любой хоть сколько-нибудь критический сигнал власть считает диверсией против себя, непогрешимой по определению. А поскольку сигналы не проходят, ставшие причиной этих сигналов проблемы не решаются. Но власть об этом ничего не знает (опасных сигналов-то нет) и продолжает действовать так, как будто у страны вообще нет никаких проблем. В стратегии это называется «отсутствием ситуационной осведомленности».

Возможно ли, что имея искаженные представления о реальной ситуации, Кремль будет принимать верные решения? Разве что случайно. А мейнстримом закономерно становится принятие решений «плохих», которые только ухудшают реальную ситуацию. Власть, не осознавая того, становится ситуационно некомпетентной.

А потом некомпетентность власти перестает быть ситуационной и становится системной, а ее разрыв с реальностью — практически полным.

Но в Кремле никто этого не замечает, потому что — помните? — обратная связь-то заблокирована. Ничего на самом деле не болит, это все происки внутренних и внешних врагов. Главное — продолжать настаивать, что все решения были правильными, тогда все получится. Пошлите на Бахмут еще сотню «вагнеров», пусть сдохнут, но возьмут.

А потом: как же так, мы же все делали правильно, почему же такой лесоповал кругом? Откуда столько трупов? И где достижения, если все «по плану»?

Потому что из «воронки ошибок» можно выбраться, только если ошибки признать и исправить.

Напрашивается вопрос: зачем я подсказываю Кремлю, как ему выбраться из «воронки»? Затем, что я, в сущности, ничего нового не сказал. Ситуация описана давно, предложения по деэскалации «воронки» многократно озвучены, вплоть до расписанных «дорожных карт». Все рецепты для лечения идиота были выписаны.

Но для Кремля и Путина все это не представляет ни малейшего интереса. Они не видят никакой «воронки ошибок», а потому не пытаются из нее выбираться. У них по-прежнему во всем виноваты «англосаксы», ну и еще «бандеровцы» (шутку «если бы враги не сопротивлялись, мы бы давно их победили», я придумал много лет назад, но кто бы мог тогда предположить, что Кремль начнет повторять ее с такой смертельной серьезностью?).

Я не сомневаюсь, что «безошибочный» Путин и его «безупречная система» с отключенной обратной связью так и будут сидеть в «воронке ошибок», пока та не взорвется — вместе с ними, с их режимом и со всем невменозом их недоимперии.

Но даже после этого лузерами и «отцами поражения» они, будьте уверены, себя не признают.

Сфига ли, все ж правильно делали.

«Это был мой Голос»: война, которая говорит о себе

Голоса

«Голоса» впервые прозвучали в Ивано-Франковске, потом во Львове, потом в Днепре. 22 октября они прозвучат в Киеве.

Не знаю, хотел ли постановщик Евгений Степаненко добиться именно такого эффекта, но поначалу действие разрастается именно так, как разрасталась война, которой постановка и посвящена. Сначала невнятный и тревожный хаос, вползающий в миллионы человеческих судеб рефренами совершенно обыденных, но до дрожи неуместных слов. Потом люди, вступившие в хаос, создают в нем ритм и систему, почти без слов. Одни из этого ритма выпадают, другие включаются, пока не становятся практически единым целым — воплощенной войной, пропитанной болью, трудным дыханием, усталостью и нервом. Это почти пантомима. Почти — потому что условности во всем этом очень мало. Мне казалось, что ее совсем нет.

А потом начинают звучать Голоса, которые делают любую условность просто неуместной. На сцене ее не остается, как нет ее там, «на нуле».

На сцене только те, кто был там. Не актеры, ни разу, даже теперь, когда они на сцене. Солдаты. Медики. Добровольцы. Волонтеры. Они не зубрят роли, каждый просто рассказывает зрителям то, что он видел, слышал, чувствовал. Киборг из ДАП. Волонтер-медик. Чудом вырвавшийся из донецкого «подвала» активист. Одесский водолаз, потерявший брата в Доме профсоюзов, и двинувший добровольцем на Восток, прямо под российские «грады». Львовский священник, ушедший в ДУК ПС. Следующий. Следующая. Следующий…

«Голоса» — это не монологи и не исповеди, это живые свидетельства. Это непосредственный опыт, который в обычных обстоятельствах практически невозможно не то что передать, а даже пересказать. Но «Голоса» с легкостью настоящего искусства делают эту невозможность реальностью. Языки меняются, люди меняются, место и время действия чередуются — но реальность остается, и зрительный зал все больше заполняется ими — теми, кто там был.

Некоторые места в зале зарезервированы — на них таблички с именами. Я знаю некоторые из этих имен. Я знаю, почему эти места останутся сегодня — и завтра, и всегда — пустыми. И знаю, что на «Голосах» всегда будет аншлаг, даже если живые в зал не придут. На любой репетиции зал полон, и участники действия на сцене всегда чувствуют взгляды, которые требуют правды жестче, чем самый придирчивый критик. 

Это реальность, в которой мы живем — реальность «Голосов». Та самая реальность, в которой живет наш Костян. Костян приехал с нами в киевский санаторий на реабилитацию после ранения, и, говорит, едва сдерживался, когда тамошние вечно отдыхающие от советско-афганской заваливали его репликами вроде «а сколько вам платят за убийства» и «вся эта ваша война — политические дрязги, вот у нас все было по-настоящему…» Как он сдерживался? Как всегда. Привык. На сцене в «Голосах» Костян смотрелся бы как влитой. Без зазора.

Когда после всего этого я вышел из зала, я чувствовал ровно то же самое, что чувствовал при возвращении из поездок на Светлодарскую дугу — как напрягается мембрана, которая отделяет реальность войны от эфемерной «мирной жизни». Потому что никакой «мирной жизни», на самом деле, нет, а есть ежедневный снайперский огонь, минометные перестрелки, охота на сепарские дроны, ночевки в блиндажах, маскировка укреплений, медики, которые за секунды снимаются по тревоге и несутся «на нули» на раздолбанных вэнах с красным крестом, есть трехсотые, умирающие в госпиталях и не попадающие в списки боевых потерь, есть те, кого сейчас вскрывают в Донецке «на подвале» за татуировку с тризубом…

Именно это было на сцене. Именно это и была реальность.

А снаружи был вечерний теплый Киев. Мирный. Не имеющий отношения к реальности. Бормочущий про «политические дрязги».

Октябрь 2019 года. Война. Мы.

Голоса

Спасибо, ребята. Вы настоящие. Обнимаю каждого.

Это был мой Голос.

(Колонка опубликована на LIGA.net)