Депутат Артеменко в мире исторических фантазий

Ukrainian lawmaker Andriy Artemenko speaks during an interview with Reuters at his office in Kiev, Ukraine, February 21, 2017. REUTERS/Valentyn Ogirenko

Андрей Артеменко дает интервью Reuters в своем кабинете в Киеве 21 февраля 2017 года. REUTERS/Valentyn Ogirenko

(Колонка опубликована на ЛІГА.net 1 марта 2017 года)

 

Скандальная «международная инициатива» депутата Андрея Артеменко, по поводу которой он уже ходит на допросы в прокуратуру и после которой его выгоняют из парламентской фракции, так и остается труднообъяснимым (с точки зрения здравого смысла) феноменом украинский политики. Чтобы хоть как-то этот феномен объяснить, Артеменко провел пресс-конференцию, где попытался обосновать свои оригинальные политические усилия.

Эту попытку можно было бы приветствовать, если бы депутат в своих обоснованиях не ушел в удивительные для здравомыслящего политика дебри фантазии. Например, он продемонстрировал редкую способность вычитывать в текстах известных официальных документов неизвестное ранее содержание.

«Севастополь передан в пользование РФ на условиях двустороннего договора от 28 мая 1997 года о статусе и условиях пребывания ЧФ РФ на территории Украины. То есть юридически Украина фактически передала Севастополь в аренду РФ. Если эти действия, по мнению ГПУ, являются преступлением, то где дела против президента Кучмы и депутатов Верховной Рады, которые подписывали и ратифицировали эти договоры?» — сказал Артеменко.

Достаточно обратиться к тексту упомянутого депутатом соглашения, чтобы убедиться, что  никакого «фактически» там и рядом не лежало, и никакого излишнего распространения каких бы то ни было прав России за пределы мест дислокации ее воинских частей там нет. И, кстати, единственное упоминание о Севастополе как населенном пункте и административной единице в этом документе относится к пункту 2 статьи 14: «Участие Российской Федерации в социально-экономическом развитии г. Севастополя и других населенных пунктов, в которых дислоцируются воинские формирования Черноморского флота Российской Федерации на территории Украины, осуществляется на основе отдельного соглашения».

Но еще более интересные аргументы в пользу своей позиции депутат Артеменко нашел в глубинах истории. Цитирую по видеозаписи пресс-конференции (начало реплики на 18 минуте).

«Я хочу напомнить один исторический прецедент. В 1920 году Россия получила кредит в размере примерно 50 миллионов долларов от правительства Соединенных Штатов Америки. Они заложили Крым как территорию, которая должна была быть передана Соединенным Штатам Америки, если этот кредит не будет возвращен или если по нему не будут выплачены проценты. Исторический факт, поинтересуйтесь, это очень интересная вещь. В 1954 году наступил срок погашения полученных сумм — для России, то есть, для Советского Союза. И был проект, который назывался «Новая Калифорния». Друзья, если кто не знает, «Новая Калифорния» — это территория Крыма. Я убежден, что именно поэтому Крым был передан в Украину — для того, чтобы сберечь эту территорию в составе СССР. Я убежден, что именно поэтому Крым был передан как автономная республика в состав Украинской ССР — чтобы не выплачивать долги, которые официально существовали у Советского Союза.»

Подчеркнутая убежденность депутата Артеменко характеризует его с самой выгодной стороны (она показывает, между прочим, что он человек с убеждениями). Однако убежденность хорошо бы основывать на фактах, которых, увы, в данном случае не обнаруживается.

Россия никак не могла, вопреки убеждению Артеменко, в 1920 году получить кредит в 50 миллионов долларов от правительства США под залог территории Крыма. Истории неизвестны документы, которые бы подтверждали существование такой сделки. Кроме того, есть ряд чисто исторических обстоятельств, которые переводят озвученную Артеменко информацию в категорию исторических фантазий.

Во-первых, в 1920 году Россия уже не существовала. Существовала РСФСР, Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Причем дипломатических отношений с Соединенными Штатами у нее не было — СССР и США установили дипотношения только в 1933 году, — а потому получить американский «правительственный кредит» Совет народных комиссаров не мог никак. Даже если не принимать во внимание, что правительство США не располагало и не располагает собственным кредитным ресурсом, оно может в лучшем случае гарантировать коммерческий кредит средствами госбюджета. Но для этого опять же необходимы как минимум дипломатические отношения со страной, которая запрашивает кредит.  А их не было.

Во-вторых, Крым до ноября 1920 года находился под контролем Белого движения и Добровольческой армии. Принимать его территорию в таких обстоятельствах в качестве обеспечения кредита согласился бы только полный идиот. После эвакуации армии Врангеля из Крыма Совнарком, конечно, мог бы что-то начать предпринимать в этом направлении, однако согласовать коммерческий кредит за оставшийся до конца 1920 года месяц под залог только что взятой под контроль территории он бы точно не успел. Посмотрите хотя бы, сколько времени и усилий требовало согласование европейских кредитов для Российской Империи у Витте и Коковцова, которые, с одной стороны, были респектабельными министрами финансов, а с другой — не были чокнутыми революционерами, только что громогласно заявлявшими о намерении отменить в своей стране всякие денежные отношения, не говоря уж о прямом и категорическом отказе платить по долгам предыдущего правительства. Опять одно не складывается с другим.

В-третьих: даже если допустить, что воображаемый господином Артеменко кредит был признан СССР (а депутат утверждает, что был) и Советское правительство хотело «вывести» Крым из-под его условий, то передача Крыма Украине, даже в статусе автономии, этой задачи никак не решала. Крым (как и Украина, как и любая советская автономия) все равно оставался территорией в юрисдикции Советского Союза, что опять же лишает доводы Артеменко какой бы то ни было основательности.

В-четвертых, простейшие поиски в сети дают нам источники, вдохновившие «исторический факт» депутата Артеменко. О кредите Ленину в 50 миллионов долларов от банка Ротшильда в обмен на Крым (в котором Ротшильд якобы мечтал организовать еврейское национальное государство — ту самую «Новую Калифорнию») пишут ресурсы нынешних черносотенцев и пламенных борцов с мировым сионизмом. Видимо, их вдохновило известное дело, возбужденное по поручению Сталина в 1948 году против советского Еврейского антифашистского комитета, который собирался, по мнению следствия, «выполнить план американских капиталистических кругов по созданию в Крыму еврейского государства». Борцы с сионизмом при этом ссылаются на изыскания в архивах, но ни одного найденного документа почему-то не публикуют, даже в форме указания на конкретный архив и номер единицы хранения.

Нет никаких сомнений, впрочем, что черносотенцы в свои бредни насчет «кредита Ротшильда Ленину» свято и безоговорочно верят. И уважаемый депутат Артеменко, похоже, их убежденность настолько разделяет, что предъявляет эти фантазии как «исторический прецедент». 

Самосуд: прямая и явная угроза

Харбин, 1967. Самосуд хунвейбинов над преподавателями Индустриального университета.

[Колонка опубликована на Liga.net]

Депутат Владимир Парасюк пинает ногами генерала СБУ Василия Писного на заседании антикоррупционного комитета Верховной Рады. Юрист Александр Кравчук бьет по лицу Михаила Добкина прямо в зале суда. Каждый день новости об «утверждении справедливости» вручную и вножную становятся все очаровательнее.

Не хочется обобщать, но тенденция наметилась давно и с каждым днем проявляется все более явно, так что обобщить все-таки придётся.

Кажется, мы все-таки пришли к тому, чего многие опасались.

Харбин, 1967. Самосуд хунвейбинов над преподавателями Индустриального университета.

Харбин, 1967. Самосуд хунвейбинов над преподавателями Индустриального университета.
Фото Ли Чжэньшэна.

Люди устали требовать справедливости от государственных институтов. Эти требования раз за разом остаются без ответа. Все ограничивается отписками, обещаниями и справками, что дело в очередной раз передано из одной инстанции в другую. Расследование преступлений времен Революции Достоинства саботируется.  Обвинения спускаются на тормозах. Высокопоставленных задержанных с грандиозной помпой заключают в кандалы, ставят в колодки и бросают в узилище (торжество правосудия!), чтобы на следующий день все это объявить ненужным и отпустить под залог (торжество демократии!) Или, как в случае с Игорем Мосийчуком, принципиально указать Генеральной прокуратуре на ее неспособность соблюсти элементарные процедуры.

В итоге выглядит все так, что торжествует только безнаказанность, потому что никакого вразумительного итога у этих юридических движений так и не обнаруживается. Выполнение закона о люстрации заблокировано. Прокуратура не в состоянии обосновать объявление в международный розыск даже самых знаменитых фигурантов коррупционных дел. Судебных приговоров нет — ни обвинительных, ни оправдательных. Есть только бесконечные процедурные топи, в которых вязнет любой процесс, вплоть до полной потери его осмысленности.

Все это создает устойчивое ощущение практической недееспособности национальной юстиции. Потому что юстиция — это не только скрупулезное соблюдение процедур, но также доведение их до осмысленного результата. Суд без приговора никакого значения не имеет.

Но если у вас нет суда, у вас будет самосуд. Место судьи в мантии займет толпа с вилами. Она же будет коллегией присяжных и палачом. Если ваша судебная власть коррумпирована и в справедливость ее вердиктов никто не верит — это значит, что у вас нет суда и у вас непременно будет самосуд.

Самосуд — это ведь очень заманчиво. Не нужно долгое следствие, не нужны формальности, нужна только уверенность в собственной правоте и в своём праве карать. Ну и пара-тройка известных из классики ритуалов.

Думаете, все это ограничится потешным мордобоем перед телекамерами? Сомневаюсь, что нам так повезет.

В феврале 1917 года, когда царская полиция была уже разогнана, а новая милиция только создавалась, самосуды стали обычным делом. Через год, уже после взятия власти большевиками, ситуация оставалась такой же кошмарной.

Максим Горький в “Несвоевременных мыслях” рисует несколько сцен самосуда.

“Около Александровского рынка поймали вора, толпа немедленно избила его и устроила голосование: какой смертью казнить вора: утопить или застрелить? Решили утопить и бросили человека в ледяную воду. Но он кое-как выплыл и вылез на берег, тогда один из толпы подошел к нему и застрелил его.” 

“Солдаты ведут топить в Мойке до полусмерти избитого вора, он весь облит кровью, его лицо совершенно разбито, один глаз вытек. Его сопровождает толпа детей; потом некоторые из них возвращаются с Мойки и, подпрыгивая на одной ноге, весело кричат: — Потопили, утопили!…” 

“Рабочий Костин пытался защитить избиваемых, — его тоже убили. Нет сомнения, что изобьют всякого, кто решится протестовать против самосуда улицы.” 

Вы действительно хотите увидеть такие сцены в сегодняшних репортажах, дамы и господа? А ведь шансы на это с каждым днём увеличиваются.

Справедливость и подлинное верховенство Закона были одними из основных требований Майдана, но за два прошедших года ситуация в этой области если и изменилась, то только в худшую сторону. Упорное уклонение от реформ и бесконечные процедурные тормоза убили доверие к новой власти настолько, что даже она сама это признала — несмотря на категорическое и явное нежелание.

Президент Порошенко несколько дней назад заявил — “мы запускаем процесс мощной перезагрузки судебной ветви власти”.

Я бы сказал иначе: процесс уже настолько запущен, что немедленная перезагрузка стала абсолютно неизбежной. Причем не ради очередного пиар-эффекта, а ради получения результата — внятной, действенной и заслуживающей доверия системы отечественной юстиции.

 

Брызги крови на лице

Место убийства Плеве, 15 июня 1904 года
Место убийства Плеве, 15 июня 1904 года

Место убийства Плеве, 15 июня 1904 года

Оправдание и даже идеализация терроризма — очень старая традиция. Глубоко верующий бомбист Ванечка Каляев, одаренный писатель-террорист Борис Савинков, лихой большевик-экспроприатор Камо. Романтика, борьба за свободу от мировой буржуазии. Мы даже в школе кое-что из этого героизма проходили. Самоотверженные и несгибаемые борцы за и против. Казнены палачами народов. Вечная память.

История как наука индифферентна, документ и текст. Но история как человеческое прошлое так же кровит, как и разрезанное поперёк запястье. И казнь Богрова, и смерть Столыпина можно рассматривать как документы в судебном деле, а можно переживать как трагедии. И Каляев как человек был действительно полнейшим самоотреченным «не убий», потому бомбу в Великого князя Сергея Александровича и метнул — как акт собственного праведного самопожертвования за счёт царственного грешника. Глубоко сознавая. А Савинков, умница, холодно смотрел, чтобы все было секунда в секунду. А Азеф в Варшаве ждал, что и как газеты об этом напишут, и обеспечивал себе алиби на случай вопросов кураторов из охранки.

А обыватели ужасались и ликовали. Можете не верить, но ликовали не меньше, чем ужасались. После убийства министра внутренних дел Плеве в 1904 году незнакомые и вполне буржуазные господа друг друга поздравляли с этим событием на улицах и злорадствовали. И только те, кто видел сам взрыв и разлетевшихся куски тел, некоторое время стояли в онемении, глядя на заляпанные кровью брюки и подолы. А потом падали в обморок на брусчатку набережной Обводного канала.

Современный терроризм — это ещё не история, но когда-нибудь ею станет. И сейчас точно так же поздравляют друг друга те, до кого не долетело. И злорадствуют так же. Только вот свидетелей, которые никогда уже не забудут выплеск крови в лицо, теперь стало больше. Масс-медиа. Все близко. Каждый взрыв — на расстоянии касания.

И объяснять дочери, что Каляев был несчастным, но оттого не менее омерзительным идиотом, мне уже не нужно — она знает это и без меня.

Ещё важнее, что она это чувствует. Как брызги крови на лице.

Скрепа, кусающая себя за хвост

Nikolay2OfficialВ августе 2014 года, попавший под западные санкции миллиардер Геннадий Тимченко публично выразил готовность безвозмездно передать свои активы государству. В 2007 году аналогичное по смыслу заявление делал другой лидер российского бизнеса — Олег Дерипаска. За десять лет до него (еще во времена Ельцина) примерно в том же ключе выступил и Владимир Потанин.

Речь ни в одном из этих случаев не шла об отчуждении собственности по суду или об акте дарения. Строго говоря, речь вообще не шла об «акте», потому что «акт» так ни разу и не воспоследовал. Дело каждый раз ограничивалось признанием олигархами фактического суверенитета государства над их якобы частной собственностью. Почему «якобы»? Потому что никакого суверенитета государства над частной собственностью гражданина быть не может. А если такой суверенитет все-таки признается, то это собственность какая угодно, но не частная.

Даже если бы не было всемирно знаменитого дела ЮКОСА, истории Сергея Магницкого и многих тысяч (я преуменьшаю) более мелких рейдерских и иных отжимов, одни только эти высказывания российских промышленников могли бы убедительно продемонстрировать, что институт частной собственности в современной России так и не сформировался, а частная собственность по-прежнему воспринимается большинством ее населения как нечто чуждое, навязанное извне и противоречащее национальным традициям.

И в этом — «противоречии национальным традициям» — есть значительная доля правды.

…В 1897 году Николай Второй, заполняя анкету переписи населения, в графе «род занятий» написал —  «Хозяин земли русской». Это не было ни рисовкой, ни преувеличением — это был юридический факт. Суверенитет правящей династии по закону распространялся на всю Россию — на ее территорию, население и даже на личное имущество подданных. Монарх настолько полно олицетворял Российскую империю, что при вступлении на престол очередного царя вся русская армия принимала новую присягу — не государству, а именно государю. Кроме того, самодержец в России стоял выше любых ее законов и мог ими пренебречь по своему усмотрению — в том числе пренебречь и теми законами, которые защищали неприкосновенность собственности подданных.

Право собственности в России, таким образом, было чем-то вроде плохо пропеченного слоеного пирога. Например, собственность крестьянской семьи в центральных губерниях принадлежала частично самому крестьянину, частично местной крестьянской общине (а до отмены крепостного права — и помещику), а также всеохватно суверенному «царю-батюшке». Монаршего имущественного права было вполне достаточно для того, чтобы, например, царским указом и без всякого решения суда лишить помещика его имения и передать его крестьян во владение кому-то другому или вообще освободить их (кстати, крестьянская реформа 1861 года была юридически основана именно на этом праве монарха). А крестьянская община, помимо прочего, имела право решать, кого из крестьян отправить в солдаты — не говоря уж о том, чья семья какой участок получит при очередном земельном переделе. Апеллировать и в том, и в другом случае пострадавшим было не к кому.

Быстрое развитие российской экономики и промышленный бум конца XIX — начала XX веков вступили в решительное противоречие с этой архаикой и потребовали введения в стране института полностью суверенной для владельца (то есть, отчуждаемой лишь решением суда) частной собственности. Все предпосылки для этого в стране уже существовали, единственным препятствием оставалось нежелание Николая Второго согласиться на ограничение императорской власти формальным законом, то есть, на переход от абсолютной монархии к монархии конституционной. Даже учреждение Манифестом от 17 октября 1905 года представительского «законосовещательного» органа (Государственной Думы) и принятие корпуса Основных Законов (который многие тогда восприняли как прообраз Конституции) суверенных прерогатив самодержавия никак не затронуло — любой закон, принятый Думой и поддержанный Государственным советом, царь мог просто не утвердить.

Николай, не особо любивший собственную власть и предпочитавший имперской помпезности тихую семейную жизнь, в то же время был непреклонно настроен оставить в неприкосновенности российскую абсолютную монархию и вручить ее наследникам в том же традиционном виде, в каком он сам получил ее от предков.

Традиция же заключалась в том, что в России законы подчинялись царю, а сам царь и его семья из-под действия законов были выведены. Не будучи «непогрешимыми», они оставались неподсудными. Это положение привело, например, к вынужденному отказу от преследования убийц Распутина — в преступлении непосредственно участвовал великий князь Дмитрий Павлович, который, как член царской семьи, по Основным Законам не подлежал уголовному суду, а потому Николаю пришлось отменить судебное преследование всех выявленных следствием участников того громкого дела.

Замечу, что практическая неподсудность верховной власти и сегодня остается одной из негласных «духовных скреп» российского государства.

Но давайте вернемся к основной теме — истории отношений власти России и собственности ее граждан.

Еще один наглядный пример.

О знаменитом уральском промышленнике Акинфии Демидове рассказывают, что когда его «охотники» обнаружили богатейшее месторождение серебра, Демидов решил не сообщать об открытии в Горную Канцелярию, а вместо этого начал подпольно чеканить на тайно организованном монетном дворе поддельные гривенники. В Петербурге тогда чеканили деньги в основном из переплавленной иноземной монеты, теряя довольно много драгоценного металла на угаре из-за необходимости доводить пробу до принятого стандарта. Демидов же гнал свой серебряный самогон из руды, что было куда выгоднее. Весили его гривенники строго столько же, сколько петербургские, так что фальшивыми они были только по факту нарушения государственной монетной регалии. Говорят, серебра в них было в среднем даже чуть больше, чем в столичной чеканке.

Но долго скрывать такой промысел было, конечно, невозможно. Однажды императрица Анна Иоанновна, получая от Демидова выигрыш за карточным столом, спросила его с укором: «Какими платишь, Никитич — моими или своими?» На что Демидов, поклонившись, ответил: «Все мы, матушка, твои, и все наше — твое же». После столь ясного царского намека Демидову пришлось и собственное монетное дело свернуть, и ожидавшийся доклад в Горную канцелярию представить.

Не знаю, насколько эта история правдива, но вот верноподданническая декларация Демидова отражает тогдашнее положение с собственностью в России совершенно точно.

А если вспомнить заявления Тимченко, Дерипаски и Потанина, то и положение с собственностью в современной России тоже.

Кажется удивительным, что традиция «государственного суверенитета» над собственностью граждан пережила и большевистскую революцию, идеология которой требовала упразднить частную собственность как таковую, а уж государственную «эксплуататорскую» собственность — в первую очередь. Однако достаточно разобраться, как подход к собственности развивался в советскую эпоху, чтобы удивление прошло само собой: хотя «идеологическая платформа» после революции и переменилась, связанная с ней социальная практика осталась во многом прежней.

В 1917 году монархия, упорно не желавшая «по-хорошему» подчинить себя закону, ушла «по-плохому». Большевики, перехватившие власть у потерявшего всякий авторитет Временного правительства, самозабвенно объявили любую собственность «противоречащей классовой природе пролетариата», запретили частную торговлю хлебом и зерном и заменили ее централизованным распределением продовольствия, изъятого в ходе продразверстки или купленного у крестьян по государственным ценам (то есть, почти даром). Эти меры быстро привели к катастрофической нехватке продовольствия и крестьянским бунтам. Большевикам понадобилось некоторое время, чтобы уяснить, что, во-первых, кушать одну только коммунистическую идею даже самый сознательный пролетариат не желает, а, во-вторых, без какого-никакого института собственности и личной заинтересованности экономика не работает. Кроме того, Россия и после революции оставалась страной преимущественно крестьянской, а крестьяне были по природе своей собственниками (пусть даже не в полной мере «частными»). Без умиротворения деревни и включения произведенной ею продукции в оборот на рациональных условиях советская власть выжить не смогла бы.

В результате «ошибки переходного периода», включая продразверстку, были списаны на «военный коммунизм», и ради подъема загубленной экономики в 1921 году было частично «реабилитировано» право собственности, продразверстка заменена продналогом, разрешены частная торговля и наем работников на частные предприятия, легализованы кооперативы и объявлен НЭП. При этом советское государство сохранило за собой полную монополию на распределение промышленного сырья — нужно же было как-то держать частную инициативу под контролем.

Пока частники и прочие «одиночки без мотора» способствовали подъему разрушенной войной и революцией экономики, теоретики социализма довели до ума марксистский конструкт «общественной собственности» — как идейную противоположность собственности частной, присущей «проклятому капитализму». В том виде, как ее преподавали в советской школе на уроках обществоведения, теория допускала существование «личной социалистической собственности» (которую нельзя было использовать с целю обогащения), «кооперативной социалистической собственности» (которую можно было использовать для организации мелкого производства) и «социалистической собственности на средства производства». Особенностью последней было то, что она могла передаваться только в форме права на управление ею, но не в форме смены собственника. Собственником формально считался весь советский народ, но на практике все вопросы управления такой собственностью, как формальный представитель народа, принимало на себя государство.

Постепенно этот подход вылился в торжество знаменитого принципа, который исчерпывающе сформулировал Михаил Жванецкий: «что охраняешь, то и имеешь». Поскольку все «неличные» формы социалистической собственности находились в распоряжении — или под «охраной» — управленческого аппарата, вся эта собственность стала фактически «номенклатурной».

Таким образом, многовековая традиция возобладала и в СССР: власть вернула собственность в то же самое «полуотчужденное» от частного гражданина состояние. Результаты хорошо видны по тем итогам, к которым пришел Советский Союз. Черчилль на эту тему высказался с присущим ему сарказмом: «Врожденный порок капитализма — неравное распределение благ, врожденное достоинство социализма — равное распределение нищеты».

В конце 1980-х, когда принятые государственным аппаратом стратегии развития СССР провалились и в стране перестало хватать на всех даже нищеты, пришло время вернуться к ранее отвергнутым «идеологически вредным» концепциям.

Но, как показали дальнейшие события, этот разворот тоже не удался.

После распада Союза защита частной собственности в новой России была включена в конституционные гарантии (статья 35, пункт 1), но повседневная практика, увы, так и не срослась декларациями. Слабость государства и его неспособность справиться с поднявшейся волной организованной преступности привели к тому, что в 1990-х годах в стране сформировался мощный слой теневой собственности, не только безусловно криминальной по происхождению и способу существования, но и хорошо состыкованной с привычками советской партийно-хозяйственной номенклатуры, которая быстро приспособилась к новым условиям. Эта теневая собственность была по форме не столько частной, сколько «общинной» (точнее, «общаковой»), так как фактически контролировалась подвижными по составу криминальными объединениями, а управление и владение ею проходили формальную легализацию через коррумпированные государственные структуры.

Параллельно в России шел процесс приватизации власти как способа установления контроля над любой собственностью, находящейся под юрисдикцией государства.

Два эти процесса и определили в итоге нынешнее состояние института собственности в России. Во-первых, теневая собственность успешно слилась с «государственной» и превратилось в клановое пастбище для высокопоставленного номенклатурного ворья. Во-вторых, российский подход к государственной собственности отражает все особенности предыдущих периодов своего развития. Здесь и привычная по советским временам смена бенефициара через передачу права на управление собственностью, и характерный для криминала внутриклановый характер наследования прав управления, и чисто монархическая «надзаконность» власти при безусловном признании ее суверенного права изымать имущество подданных, — права, обеспеченного в том числе полным контролем государства над судебной и правоохранительной системами.

Добавим сюда несомненное доминирование государства в экономике, репрессивный налоговый режим для негосударственного бизнеса, беспредельно раздувшийся бюрократический аппарат и, наконец, фундаментальную идею примата государства над обществом, которую российское население в подавляющем большинстве считает само собой разумеющейся.

Все это делает в принципе невозможным создание в путинской России современной экономики европейского типа. Россия может, конечно, примерить на себя и китайский вариант, но и это несколько затруднительно из-за китайской традиции публично карать пойманных на горячем коррупционеров и полностью менять состав политического руководства с тщательно просчитанной регулярностью. О том, что китайское экономическое чудо стало возможным благодаря эффективным гарантиям защиты внешних инвестиций — то есть, благодаря включению в экономику фактора той же капиталистической частной собственности, — я уж и не говорю.

Впрочем, почему бы действительно все это не попробовать и в России?

Но пока что, при всем богатстве и разнообразии истории страны, россиянам так и не предоставилась возможность на практике опробовать концепцию частной собственности и осмыслить связанные с ней понятия личных гражданских прав и личной ответственности. В результате ответственность они и сегодня привычно перекладывают с себя на государство, личные гражданские права считают малоприменимыми и не понимают, за что их можно ценить, а частную собственность воспринимают как нечто чуждое, навязанное извне и противоречащее национальным традициям.

То есть, в онтологическом смысле Россия по-прежнему остается абсолютной монархией.

Поэтому в заявлениях Тимченко, Дерипаски и Потанина, с упоминания которых я начал эти заметки, большинство российских подданных и не могут заметить ничего необычного. В их представлении государство в лице верховного правителя по-прежнему, как и сто лет назад, остается главным собственником страны. Ее полноправным владельцем. Ее конечным бенефициаром. Такая вот традиция. Скрепа.

При этом то же большинство благодушно игнорирует тот факт, что столетие назад Российскую империю угробила именно неспособность тогдашнего «полноправного владельца» привести страну в соответствие требованиям новой эпохи. А также то обстоятельство, что ровно такая же неготовность руководства к назревшим переменам разрушила и Советский Союз.

Люди не понимают, что чрезмерное сосредоточение в руках власти собственности и связанной с ней ответственности за принятие решений резко повышает цену любой ошибки этой власти для всей страны. Они не осознают, что чем больше власть централизована, тем большей катастрофой для общества может обернуться каждый ее промах. И что чем менее власть подконтрольна обществу, тем сложнее обществу удержать эту власть от стратегических провалов.

Казалось бы, очевидные вещи. Но большинству, оказывается, комфортнее верить в незыблемость традиций, упругость скреп и непреодолимую компетентность верховной власти — даже несмотря на то, что практика раз за разом эти радужные представления опровергает.

Поэтому для россиян будет крайне неприятным сюрпризом, когда история России в очередной раз укусит себя за ту же скрепу.

А потом еще раз, чтобы окончательно закрепить традицию.

Ну, а дальше, как говорится, само пойдет.