Право на рабство

В ноябре 2016 года я приехал в нашу опустевшую севастопольскую квартиру, чтобы похоронить маму. Потом вернулся туда еще раз, через три месяца, для соблюдения последних печальных формальностей.

С тех пор оккупированный Крым как-то обходился без меня. Со старыми знакомыми, оставшимися на полуострове, я общался через интернет, иногда звонил на стационарные и мобильные телефоны, но по скайпу. Обычным звонком туда было не достучаться — смена национальных кодов для крымских номеров на российские корректно обрабатывалась при вызове только российскими АТС. А для скайпа нашлась хитрость — набираешь в нем вместо российского национального кода украинский, потом номер абонента — и говори. Слава Украине.

И с тех самых пор, с тяжелой для меня осени шестнадцатого года, я все перекатываю по извилинам два наблюдения, две темы, раз за разом всплывавшие в разговорах с теми севастопольцами, которые аннексию с готовностью признали и приход России на полуостров искренне приветствовали. Обе эти темы вызывали у них один и тот же когнитивный диссонанс, для пророссийского мировосприятия почти неразрешимый.

Первая тема обычно начиналась со вступления «как же так». «Как же так», — говорили они, — «мы же вывели Севастополь из Украины, чтобы избавиться от бесстыжего ворья, которое Киев нам насовал в городскую власть. Почему же наша любимая Россия оставила большинство воров на прежних должностях?»

Советский человек (а обобщенный севастополец, как показала недавняя история, остается одним из самых точных воплощений человека советского) свои отношения с властью строит через упование. Он на власть надеется и уповает, но самого себя с властью не ассоциирует. Для него власть одновременно находится недосягаемо выше его реальности, но при этом (почему-то) его реальности много чего должна. Например, защиту от «нападений бандеровских бронепоездов» должна обеспечить, и оборону от наколотых либеральными идеологическими наркотиками апельсинов. Или вот материальное благополучие обязана выписать, особенно пенсии. Или честных чиновников насовать повсюду вместо прежнего бесстыжего ворья.

Но если от воображаемых бандеровцев Путин севастопольцев еще в состоянии оказался защитить, то от реальной местной казнокрадии — увы. Тут упования на власть внезапно оказались тщетны.

«Но почему?» — говорили и говорят мои знакомые севастопольцы. — «Почему за несколько лет нельзя убрать прежних украинских, по уши замазавшихся в коррупции, и прислать новых, чистых, российских, проверенных?» — «Погодите, это же большей частью местные деятели, вы сами за них на выборах голосовали», — говорил я. — «Ты что, тупой,» — отвечали мне без вопросительного знака. — «Кого сверху назначили, за тех и голосовали, у нас как везде. По другому нигде и не бывает, вся эта демократия для того и устроена, чтобы власть правильных людей на места назначала».

У меня-то как раз бывало и «по другому», но у меня и реальность была какая-то другая. Не крымская. Не севастопольская.

И примерно на этом этапе общения вполне логично возникала вторая тема. Она обычно содержала рефрен «а что мы можем», хотя и не в первых строках. Первые строки были прямым продолжением предыдущей темы.

«Но некоторых же все-таки присылали сюда прямо из Кремля», — говорил я. — «Губернаторов вам в Севастополь назначали, еще много кого. Все, как вы и хотели. Не понравилось?» — «Так нам не тех присылали! Нам честных было нужно, компетентных! И чтобы любили Севастополь! Не таких, как раньше ставили из Киева! Правильных!» — «Ну и?..» — «Ну так а что мы можем… Кого прислали, того и прислали…»

Идея «Россия придет — порядок наведет» была одним из столпов севастопольского обывательского менталитета. Но Россия пришла, не наведя при этом ожидавшегося порядка. И мало того, что по всему Крыму она оставила сидеть в креслах предыдущих циничных рвачей, так вдобавок прислала еще и своих, куда более наглых. Вместо страстно ожидаемых севастопольским обывателем добрых и умелых путинских сподвижников.

Такой поворот не вписывался в сложившийся у обывателя миропорядок, рвал шаблоны. Россия оказалась как будто не совсем такой прекрасной, как мечталось в 2014 году. Жизненная практика трагически разошлась с привычными пропагандистскими клише. А ведь не должна была? Правда? Не должна была ведь?

И на фоне этого совершенно когнитивного диссонанса всплывало то самое привычное «ну так а что мы можем». Яркий симптом выученной беспомощности, привычной и неодолимой. Четко показывающий, что никакого «мы вывели Севастополь из Украины» не было, а было «нас вывели из Украины». И, чтобы не сомневаться в этом выводе, с такой естественной для севастопольского уха пассивной зависимостью от чужих решений: «нам прислали», «нам навязали», «спустили сверху», «пусть нам дадут» и так далее.

Симптомы гражданского инфантилизма, мечты о политическом папочке, который всем послушным сделает хорошо, а всех непослушных показательно выпорет. Сон о добром номенклатурном барине. Совок души.

Человек, конечно, имеет полное право оставаться в зависимости. От государства, от идеологии, от хозяина, от чужого мнения. Этого ему никто не может запретить, раз уж ему так комфортнее.

В Украине таких тоже полно, недостатка не чувствуется. Но в Украине, уж так сложилось, стыдно быть чьим-то добровольным рабом. Не запрещено, но так же позорно, как из чистой трусости сдаться в плен.

А мой родной Севастополь — сдался. Без обороны. Потому что, во-первых, давно хотелось, а во-вторых, «ну а что мы могли поделать».

И, я думаю, не в последний раз. В недавнем телефонном разговоре: «Когда ты в следующий раз приедешь?» — «После деоккупации.» — «После чего?!.»

После деоккупации. Учите новое слово, земляки. Пригодится.

[ Колонка опубликована на Крым.Реалии ]

«Диджитализация»: реальная реформа или виртуальная показуха?

Идея «государства в смартфоне» и связанное с нею понятие «диджитализация государства» стали одним из главных публичных трендов пришедшей к власти в Украине «команды Зеленского». Но пока остается без ответа важнейший вопрос: о чем на самом деле идет речь? О глубокой системной реформе принятых у нас технологий государственного управления и народовластия — или же просто о косметической «оцифровке» отношений между требующим перемен обществом и государством, которое не может (а часто и не хочет) вылезти из привычной архаики?

«Быть демократией» или «казаться демократией»

Во многих постсоветских странах вопрос «быть или казаться» стал до отвращения государствообразующим.

«Казаться» — это строить демократический фасад, оставаясь по природе жесткой совковой автократией (как Беларусь) или даже клептократической клановой диктатурой (как Россия). На фасадах таких режимов вывешены напоказ чучела «демократических выборов» и «верховенства права», в то время как за фасадом госаппарат старательно обеспечивает полную управляемость и первым, и вторым в своих шкурных интересах (причем совершенно искренне не различает свой интерес и «интересы государства»). То есть, вместо собственно демократии создается карго-культ, дикарское подражание, имитирующее форму без понимания содержания.

«Быть» — это строить демократические институты по-настоящему, а не напоказ. Гнать карго-культ отовсюду, где он пытается застрять. Не давать государственному аппарату подменять своими интересами интересы избирателя. На деле обеспечить эффективность механизмов и народовластия, и общественного контроля за работой государства, и верховенство права, и принципиальное сочетание набора защищенных прав граждан в комплекте с гарантированной ответственностью за злоупотребление этими правами.

Украинское государство на протяжении почти трех последних десятилетий оставалась убежденным приверженцем принципа «казаться». Даже после Революции Достоинства, к которой привело как раз нежелание общества мириться со все более откровенными потугами выдавать насквозь проеденную коррупцией имитацию за настоящую демократию, государственный аппарат так и не смог осознать необходимость и неизбежность перехода от «казаться» к «быть». Выдавать пиар реформы судебной системы за настоящую реформу некоторое время можно, но создать таким пиаром эффективную (в терминах демократических, а не коррупционных) систему правосудия нельзя. И то, что наша судебная власть после пяти лет «решительных реформ» так и осталась в состоянии прежнего полного убожества, ясно говорит, насколько «решительными» были эти «реформы».

Привычка к «потемкинским» реформам

Побочным (на самом деле — прямым) эффектом неспособности власти отойти от «имитационного» подхода стало то, что в украинском обществе еще более закрепилось отношение к институтам власти как к гнездилищу всяческого жульничества, пустопорожнего трепа, показухи и прочего арапства. Сделать иные выводы, более комплиментарные для правящих элит, практика не позволяет ну никак.

Как и следовало ожидать, когда Владимир Зеленский сменил в президентском офисе Петра Порошенко, он унаследовал от предшественника и этот самый общественный скептицизм — теперь уже обращенный на него как на первое лицо государства, которое (государство, не лицо) на деле и неоднократно доказало, что доверия не заслуживает.

Вернуть доверие к государству Зеленский может, видимо, единственным способом — проведением результативных (с точки зрения избирателей) реформ, способных изменить сложившее у общества отношение к госаппарату. Понятно, что это задача не на один президентский срок, но за свою первую и последнюю каденцию Зеленский может хотя бы запустить этот процесс. И даже если мы допустим, что его намерения именно таковы, то выбор в качестве одного из ключевых направлений именно «диджитализации» государства мгновенно возвращает нас к вопросу «быть или казаться».

Потому что «государство в смартфоне» — это концепция реформирования не государства ткак такового, а только интерфейса к нему.

Витрина без магазина

Тут нужен наглядный пример.

Вспомните Amazon.com. (Для тех немногих, кто сам не вспомнит — это один из первых в мире интернет-сервисов, который начал продавать реальные товары исключительно через интернет). Для абсолютного большинства пользователей Амазон — это в первую очередь web-сайт, на котором можно оформить покупку. Но для тех, кто знает, как устроена интернет-торговля, Амазон — это сочетание глобальной сети складских терминалов, транспортной, финансовой и информационной логистики, детально проработанных регламентов платежей миллионам партнеров и уплаты налогов, инструментов подготовки, упорядочивания и отображения данных, алгоритмов сбора, хранения и анализа информации о предпочтениях пользователей, сети проектных групп, которые разрабатывают перспективные направления (от «экологической среды» для электронных книг до собственной автоматической доставки товаров с использованием дронов) — и еще много чего. Web-сайт в этой системе, конечно, тоже есть — как интерфейс, через который пользователь получает доступ к предлагаемым товарам и сервисам.

Но много бы стоил «виртуальный» сайт, если бы за ним «в реале» не крутилась отлаженная, как часы, и каждым действием доказывающая свою эффективность коммерческая машина? Ничего бы не стоил. Он был бы просто витриной без магазина, не более. Пустышкой. Фейком. Имитацией.

И точно так же — для того, чтобы «государство в смартфоне» стало чем-то осмысленным, необходимо прежде всего государство вне смартфона, но работающее хотя бы просто эффективно. Качественно выполняющее функции, которые на него возложены. Оборона и дипломатия. Финансы и экономика. Налоговое и таможенное регулирование. Юстиция и обеспечение верховенства права. Содействие реализации инфраструктурных проектов национального масштаба. Госуправление как таковое, в конце концов, включая реформирование государством своих собственных институций.

У нас это уже есть? Нет, мы только собираемся превратить наше государство в нечто эффективное. И пока что наше государство ощутимому результату предпочитает бесконечный процесс, а практическим переменам к лучшему — имитацию таких перемен.

Но во что превращаются «государство в смартфоне» и «диджитализация» без государства, эффективно работающего «в реале»? Правильно, в «виртуальную витрину», за стеклами которой нет вообще ничего полезного для избирателя.

Зато такая «витрина» — прекрасная новая площадка именно для показухи и имитации бурной деятельности. И если учесть усвоенные за десятилетия привычки нашего госаппарата, то именно показуху и имитацию мы в этой «витрине» и будем наблюдать в первую очередь. Репутация нашей системы государственного управления такова, что иного подхода в принципе не предполагает.

Государство на расстоянии посыла

На официальном сайте каждого министерства и любого крупного учреждения есть форма обратной связи — для запросов граждан и организаций, заявлений, всякого разного. Пару лет назад я воспользовался такой формой для отправки редакционного запроса, и, не получив от министерства ответ в положенный по закону срок, позвонил в пресс-службу. Дозвонился с трудом, но зато без всякого труда выяснил, что все обращения, которые направляются министерству через официальный сайт, в лучшем случае фильтруются как спам, а в худшем — вообще исчезают в никуда, поскольку для их получения назначен несуществующий адрес. Или — или. Точнее мне никто сказать не мог. Но зато все были уверены, что раз запросы через сайт никому не приходят и нигде не регистрируются (ну, так получилось), значит, и отвечать на них по закону не нужно, и что предельных сроков ответа для пропавшего запроса закон не предусматривает.

С электронными декларациями госслужащих историю помните? Все декларации в сети. Все состояния, поместья, вся наличка и понты в ассортименте. Все видно. И при этом все громко заданные вопросы «а на какие доходы вы так шикуете» эффективно отфильтровались в спам. Или ушли на несуществующий адрес.

Уверен, что нынешний чиновничий аппарат вполне способен наладить точно такой же обмен информацией не только с «государством в интернете», но и с «государством в смартфоне». Опыт есть. Ответственность не наступает — проверено.

Точно так же и у украинского избирателя есть опыт (и еще какой) держать государство с его инициативами, показухой и пиаром на расстоянии прямого посыла. Просто на всякий случай. Просто потому, что ничего иного от государства избиратель давно уже не получал, и ничего хорошего от него не ожидает.

И такое отношение Зеленский и его команда не сможет изменить, ограничившись модернизацией одной только «виртуальной» витрины. Без синхронной модернизации и решительного поднятия эффективности «реального» госаппарата никакая новая витрина не будет иметь смысла.

То обстоятельство, что акцент «команда Зе» делает именно на «витрине», а не на том, что будет (и будет ли вообще) работать за ней, разворачивает меня к крайне пессимистическим ожиданиям.

Хорошо, что я тоже избиратель, и тоже привык держать государство на расстоянии прямого посыла. Всегда готов, только дайте повод.

А ведь так хочется оптимизма. Рационального. Предметного. Обоснованного. Вдруг государству (в лице его лучших представителей) действительно надоест «казаться» — и оно предпочтет «быть»?

Ждем пока.

[ Опубликовано в издании Слово і Діло ]

Заблудившиеся в референдуме

В России партия «Яблоко» выбрала для себя нового главу, Николая Рыбакова, который сразу же счел нужным напомнить о позиции партии по вопросу оккупированного Крыма.

«…Мы признаем границы Украины 2013 года, как и весь мир», — сказал Рыбаков.

В декларациях о непризнании законности российской аннексии Крыма «Яблоко» вполне последовательно, — что, как говорится, нельзя не приветствовать. Проблема заключается в другом. «Яблоко», как и все прочие российские политические движения, постоянно рассматривает тему возвращения Крыма в Украину (возвращения, повторюсь, с их точки зрения неизбежного) одновременно в двух ракурсах, в принципе несовместимых — авторитарном российском и условно-либеральном европейском.

На практике выглядит этот идейный кадавр так.

Во-первых, заявляется, что референдум о статусе аннексированного Крыма «по российским стандартам проводиться не будет». И вообще, по словам Рыбакова, в России «с начала 1990-х годов не было ни одного референдума», где уж тут что-то проводить.

Во-вторых, тут же говорится, что референдум о статусе Крыма проводиться будет, но не по российским стандартам, а по стандартам «международным». «Как будет проводиться этот референдум, должна решить международная конференция», — заявляет Рыбаков.

Я лично ничего не имею против международных конференций. Но я слабо себе представляю, чтобы какая бы то ни было международная конференция вырабатывала механизмы проведения подобного референдума.

Во-первых, любая международная конференция по Крыму начнется с официального подтверждения территориальной целостности Украины и ее суверенитета над Крымом. Иная (российская) точка зрения на этот вопрос считается нынче в международном сообществе маргинальной и не набирает нужного количества баллов.

Во-вторых, подтвердив суверенитет Украины, международная конференция тем самым признает и неизбежность проведения гипотетического референдума в Крыму по законам именно Украины. Действительно, как метко заметил новый глава «Яблока», не по российским же законам его проводить. Следующий логичный вывод — проведение любого референдума в Крыму по законам Украины возможно только после деоккупации полуострова и полного восстановления на его территории суверенитета Украины.

То есть, ключевым вопросом для проведения любого референдума так или иначе остается вопрос — а в чьей юрисдикции он будет проведен?

В российской юрисдикции проведение такого референдума в принципе невозможно, даже после прихода к власти в Кремле мумии Явлинского. Если представить, что оно вдруг возможно, никуда не деться от того, что голосовать на российском референдуме смогут только граждане России. Согласится ли с этим Украина? Никогда.

Проведение референдума в юрисдикции Украины возможно только после эффективной деоккупации полуострова, причем голосовать на украинском рефередуме, сюрприз, смогут только граждане Украины. Согласится ли с этим Россия, даже возглавляемая мумией Явлинского? Вопрос риторический.

Остается третий вариант: референдум в международной юрисдикции. Однако такой юрисдикции в настоящее время просто не существует, во всяком случае, для решения вопросов государственного суверенитета. Единственный приемлемый пример подобного мероприятия, организованного под эгидой ООН, — референдум о независимости Восточного Тимора в 1999 году. Но там «международная юрисдикция» референдума была обусловлена именно окончанием индонезийской оккупации Восточного Тимора, который до начала этой оккупации был португальской колонией. Причем инициативу Восточного Тимора о проведении референдума совместно поддержали и Индонезия, и Португалия, которая отказалась от суверенитета над бывшей колонией в 1974 году. Вы видите здесь аналогии ситуации с Крымом? Я — нет.

Приходится с грустью констатировать, что заявления нового лидера «Яблока» хоть и вызваны благими намерениями, но в то же время основаны на чистом и незамутненном пренебрежении этими самыми «международными стандартами». Рыбаков просто не осознает, что именно «международные стандарты» требуют от России безусловной деоккупации Крыма, и что попытки выдвигать для этого какие-то условия — это и есть отступление от «международных стандартов».

Такая типичная для российских «системных оппозиционеров» позиция порождена их упорным самоубийственным стремлением действовать сугубо либеральными методами в глубоко антилиберальной среде. Периодически громко заявляя о том, что верховенства закона в России не существует, они продолжают поступать так, как будто верховенство закона в России все-таки есть. То есть, осознать реальность они способны, а принимать адекватные решения в соответствии с этим осознанием — увы. Они с готовностью соглашаются, что дышать водой человек пока не может, но сами при этом дыхание задерживать под водой не желают.

Могу представить, как такой «партийной принципиальности» аплодируют в Кремле.

Если, конечно, они там вообще замечают огрызок того, что когда-то было влиятельной в России политической партией.

[ Колонка опубликована в издании Слово і Діло ]

Украина: Мышь, которая должна зарычать

Владимир Зеленский и Дональд Трамп

«UkraineGate» все сильнее раскачивает президентское кресло под Дональдом Трампом, а политические аналитики все более упорно ищут объяснения феномену «украинского влияния» на американскую (и даже мировую) политику.

Ситуация выглядит в высшей степени парадоксально. Украина — экономически откровенно слабая страна с переходным политическим режимом: от типичной для пост-советских государств олигархическо-номенклатурной клептократии она с огромными сложностями (и серьезными ошибками) прокладывает собственный путь к либеральной демократии европейского типа. Внешнеполитическое влияние Украины, в сущности, формируется сейчас только двумя факторами — позитивным мировым восприятием Революции Достоинства 2013-14 годов и внезапно для многих продемонстрированной способностью противостоять гибридной агрессии гораздо более сильной в военном отношении России. Как же Украина, не имеющая ни возможностей, ни амбиций претендовать даже на региональное влияние, оказалась одним из ключевых факторов не только внешней, но даже внутренней политики США и Евросоюза?

Ответ на этот вопрос для Украины совсем не комплиментарен — это произошло помимо ее намерения. Как бы ни было сильно желание видеть в Украине умелого и самостоятельного игрока, она пока не сформировала собственной политической субъектности. На турнире глобальной политики она не игрок, а одна из фигур на доске, которая более-менее покладисто относится к тому, что ее позицию и движения определяют «настоящие» игроки. Дипломатия Украины десятилетиями была ориентирована не на разработку и реализацию собственного курса, а на удовлетворение политических «чего изволите» более влиятельных игроков, — сначала России, а затем Евросоюза.

Такая пассивность могла считаться «мудрой политикой», пока Украине удавалось балансировать между интересами «гроссмейстеров» и получать мелкие тактические плюсы от подвижек в ту или иную сторону — но не более того, и только пока внешняя политика оставалась относительно предсказуемой. Решительное обострение глобальной игры после аннексии Россией Крыма и ее военного вторжения в Донбасс не оставило места для расслабленной тактики, а к ведению собственной стратегической игры у власти Украины привычки не было — не было даже осознания того, что такой навык для страны жизненно важен. Незабвенный лозунг Остапа Бендера «Европа нам поможет» превратился в Украине из сатирического клише в генеральный вектор дипломатии.

Ирония заключалась в том, что Европа была не готова помогать Украине настолько полно, чтобы удовлетворить все упования Киева. Санкции против России? Да, но умеренно, без всяких отключений от SWIFT и остановок «Северного потока 2», чтобы не рвать отношения с капризным Кремлем. Поддержка Украины? Да, но тоже умеренно, никаких «зонтиков НАТО» и поставок серьезных вооружений, только кредиты и консультации МВФ при условии проведения эффективных политических и экономических реформ.

За пять лет этой добродушной «политики сдерживания агрессора» стало очевидно, что выигрывать войну — в том числе на дипломатическом фронте — за Украину никто не собирается, и что она, хочет того или нет, вынуждена будет выйти из состояния политической пассивности и превратиться в активного игрока с собственными интересами, целями и стратегиями.

И такой процесс, кажется, действительно начался — но совершенно не так, как можно было ожидать.

Любая игра строится на понимании ее правил. Добросовестный игрок понимает, как им следовать, а шулер знает, как их нарушать с выгодой и минимальным риском для себя. И пока Россия все более хамски передергивала карты, а Евросоюз сначала делал вид, что вообще не замечает неприкрытого жульничества, а потом пытался душеспасительными беседами обратить шулера к истинным ценностям, в игру включился Дональд Трамп — и нарушение привычных правил ведения политики из огорчительного исключения превратилось в обыденную норму.

Трамп взялся за глобальную политику с напором и азартом убежденного дилетанта, который любые «можно» и «нельзя» проверяет методом тыка и ни за что не поверит, что не стоит нырять в кипяток, пока не обварит в нем хотя бы палец. И Европа, и Китай, и Россия, и Украина в его представлении были коммерческими проектами, в которые можно вкладывать или не вкладывать деньги, вести игру на их подчинение или даже поглощение, а если они вдруг начнут показывать норов — наказать их долларом или лишением благорасположения.

Именно с таким подходом Трамп взялся за «налаживание отношений» с новым президентом Украины — но его указующий перст, которым, как он полагал, он давил на внешне безопасного и покладистого Зеленского, внезапно и неуместно вылез в аккурат рядом и вровень с Монументом Вашингтона, в самом что ни на есть змеином гнезде политических конкурентов Трампа, и мгновенно стал предметом громкого расследования Конгресса и поводом для импичмента.

Украина и ее президент и в этой истории оказались совершенно не в статусе политических игроков, а в статусе невинно пострадавших от, извините, невезучего пальца Дональда Трампа.

Задним числом понятно, что политический «самоподрыв» Трампа именно на «украинской мине» был более вероятен, чем аналогичная горькая неудача с какой-то иной страной. Именно на Украине, вопреки ее собственному желанию, сконцентрировался впечатляющий клубок мировых и региональных противоречий, вызванных многолетней деструктивной политикой Кремля. Именно Украина стала камнем, о который неожиданно для себя запнулся Путин в 2014 году, именно ее он рассматривает (и предлагает) как предмет торга в гипотетической «глобальной сделке» с США. Именно Украина стала причиной введенных против Кремля санкций, именно неразрешенность «украинского вопроса» не дает Европе и США смягчить риторику и политику в отношении отчаянно быкующего Путина, безнадежно упершегося одним рогом в украинский Крым, а другим — в украинский Донбасс. Другие-то свои задачи — и в Сирии, и в Ливии, и даже в Венесуэле, — он более-менее успешно для себя решает, не уставая благодарить за это Трампа лично и европейских бюрократов как класс. И только Украина, кто бы мог подумать, остается проблемой, которую у Кремля не получается быстро решить.

В такой ситуации у Украины, если она намерена выстоять, просто не остается другого выхода, кроме целенаправленного и осознанного формирования собственной субъектности как самостоятельного политического игрока, с интересами которого нельзя не считаться.

Понятно, что этот процесс находится пока на раннем этапе, — если он вообще начат (или хотя бы осознан руководством Украины), — а перспективы его тем более неясны.

Больше всего ситуация напоминает сюжет полузабытой сатирической комедии «Мышь, которая зарычала», снятой в 1959 году по сатирическому роману Леонарда Уибберли. По ее сюжету Великое Герцогство Фенвик, самая маленькая страна Европы, обнаруживает, что лишилось главного источника наполнения бюджета — экспорта в США единственной местной марки вина. Проблему не удается решить дипломатически — прежде всего из-за микроскопичности (с точки зрения Вашингтона) этого судьбоносного для Великого Герцогства вопроса. Американского орла не интересуют трудности европейских мышей.

И тогда «мышь» находит способ обрести собственную субъектность и зарычать так, чтобы ее все-таки услышали — воспользовавшись, неожиданно даже для себя самой, поглотившими американскую власть некомпетентностью и административной зашоренностью в сочетании с манией политического величия. (Ничего не напоминает?)

Реальная Украина, безусловно, находится в более перспективном положении, чем вымышленный ради хохмы Фенвик — вовлеченность в нешуточный скандал с импичментом Трампу ясно это демонстрирует. Воспользоваться ситуацией для создания и усиления политической субъектности страны — это не возможность, а безусловная обязанность украинской дипломатии.

[ Колонка опубликована на сайте Слово і Діло ]

Галушки по-нормандски: задачи Украины на переговорах по Донбассу

Если долгожданный раунд переговоров в «нормандском формате» действительно состоится, как ожидается, 9 декабря, то подготовка к нему уже должна быть завершена — как минимум вчерне. Это означает, что участники переговоров как минимум составили (а как максимум — согласовали) повестку встречи на высшем уровне. Если бы речь шла о партнерских переговорах, а не дипломатическом саммите с участием страны-агрессора и страны, которая является жертвой агрессии, имело бы смысл и утверждение, что принципиальные решения саммита также предварительно очерчены — или даже оформлены в готовые проекты.

Однако в сложившейся ситуации любая «игра в партнерство» — по крайней мере, на этапе подготовки встречи, — выглядела бы ходом пусть даже благородно-рыцарственным, но до отвращения идиотским. Россия по-прежнему пользуется всеми преимуществами положения наглого шулера — продолжает официально отрицать свою вовлеченность в войну на Донбассе, признавая в то же время, что безусловно поддерживает своих ставленников на неподконтрольных Киеву украинских территориях Донецка и Луганска, и определенно не чувствует нужды менять принятый подход. Кремль не видит проблемы в том, что одновременно продвигает два противоположных по смыслу тезиса — «рука в вашем кармане не наша» и «говорить о том, чтобы руку убрали, нужно с нами». Политическое лицемерие — вообще удобный инструмент для режимов, которые считают имидж циничного международного громилы своим репутационным достижением.

Такой подход в значительной степени подкрепляется тем грустным обстоятельством, что два «нейтральных» участника нормандских переговоров — Германия и Франция — склонны относиться к дипломатическому лицемерию России «с пониманием» (во всяком случае, до тех пор, пока они с полной определенностью не ощутят российскую руку в собственном кармане). Европа пока не чувствует себя в состоянии войны с Кремлем, даже «холодной», а потому действует в соответствии не с военными, а с привычными бюрократическими регламентами, согласно которым на успешных переговорах каждый должен «получить свое». И если для России «свое» — это желание держать руку в кармане Украины, то давайте, так и быть, поищем компромисс, который такую ситуацию допускает. В Молдове же получилось? Давайте и здесь попробуем.

Даже если реальное отношение Германии и Франции к принятому Кремлем образу поведения на международной арене и отличается от описанного в сторону большей, скажем так, принципиальности, это отношение почти никогда не выходит из области риторики в область практики. Происходит это не только из-за привычного для чиновничества ЕС бюрократического конформизма, но в значительной степени еще и потому, что такой подход годами подкреплялся бюрократическим конформизмом руководства Украины. Вместо того, чтобы выдвигать собственные инициативы и прилагать усилия, чтобы изменить политическую ситуацию в свою пользу, Киев предпочитал следовать фарватером, который партнеры из Евросоюза определяли для себя как наиболее комфортный. То есть, безропотно уступал инициативу — даже вполне осознавая, что это приведет не к разрешению ситуации с оккупированными территориями (включая Крым), а в лучшем случае к ее замораживанию на неопределенный срок.

Что, собственно, и состоялось — как формулировал монтер Мечников, «при полном непротивлении сторон». «Галушки по-нормандски» сами собой прыгали в рот партнерам Украины, удовлетворяя их конформистские хотелки, при этом в удивительном соответствии со стратегическими интересами России, а мы, какое счастье, благодаря этому сохраняли для Европы имидж «покладистых участников переговоров» — настолько покладистых, что готовы были жертвовать своими интересами в пользу чужого конформизма.

Публичные действия администрации Зеленского по донбасским переговорам с самого начала выглядели так, будто эти действия решают исключительно краткосрочные задачи. Больше всего это было похоже на то, что во главу угла поставлено проведение саммита в нормандском формате — и дальнейшее развитие темы деоккупации зависит практически только от результатов переговоров — или от отсутствия таких результатов, что гораздо более вероятно, учитывая ясно продемонстрированное намерение Кремля сохранить статус кво на Донбассе и в Крыму. Из-за такой «краткосрочности» наблюдаемой политики возникло представление (сформулированное множеством экспертов и политических противников Зеленского), что долгосрочное стратегическое планирование для новой администрации чуждо как таковое, а стало быть, мы находимся на накануне большой «зрады».

Конечно, нельзя полностью исключить, что у «команды Зеленского» полностью отсутствует стратегический подход. В конце концов, даже в бесконечно более опытном британском политическом истеблишменте, поддержанном государственными институциями многовековой выдержки, не обнаружилось достаточно интеллекта, чтобы предотвратить откровенно позорную историю с Brexit. Тем больше оснований опасаться, что интеллекта не достанет и политическим новичкам, за которыми нет поддержки сильных государственных институций. Однако в этом случае для Зе все закончится действительно быстро — «слив» переговоров в пользу России будет означать фактический конец его президентства, против которого в Украине настроены многочисленные активные группы. И не только политические и политизированные, но и вполне достаточно вооруженные. Новый Майдан, если он начнется, будет стрелять первым — и без команды.

Поэтому — а также принимая во внимание многочисленные заявления представителей администрации Зеленского, членов правительства и руководства партии «Слуга народа», которые их оппонентами или игнорируются, или представляются безосновательными, — куда интереснее попытаться спрогнозировать сценарии, подготовленные у Зеленского на случай как успеха, так и провала приближающихся переговоров в нормандском формате. (При этом стоит по-прежнему исходить из того, что «в открытую» Украина с Россией не играет, а потому мы не знаем настоящих планов Банковой — любые сделанные публично высказывания могут быть попытками ввести Кремль в заблуждение относительно действительных намерений новой администрации и ее способности их реализовать. Во время войны любой озвученный план становится уязвимым для противодействия со стороны противника, и разглашать свои истинные намерения в такой ситуации решится только полный идиот.)

Не знаю, как гипотетический «успех» будущих переговоров видит Зеленский, но в отношении «донбасского вопроса» я лично вижу реальные возможности только для очень ограниченных тактических подвижек — как, например, возвращение находящихся в России и Крыму заложников. Стратегических прорывов я не ожидаю совсем. Кремль ясно дал понять, что будет обсуждать деэскалацию на Донбассе только при выполнении условий, неприемлемых для Украины как независимого государства (эти условия так или иначе сводятся к повторению для Украины/Донбасса сценария «Молдова/Приднестровье», возможно, в ухудшенном варианте). Даже если принять как осмысленные намеки близких к Зеленскому деятелей, что якобы «Россия мечтает избавиться от Донбасса» для отмены части санкций, результат переговоров и в этом случае совершенно неочевиден. Мы все равно остаемся в неведении относительно того, какие уступки от Украины Путин потребует взамен — особенно учитывая, что до сих пор желания уступать под чьим-то давлением он не демонстрировал никогда. Тем более под давлением Германии и Франции, которые недавно проголосовали за возвращение российской делегации в ПАСЕ, а теперь публично заявляют о надеждах «восстановить конструктивное взаимопонимание» с РФ. В системе понятий Путина это означает практическое согласие лицемерной Европы на принятие его условий.

Все это приводит к мысли, что у Зеленского вполне могут считать переговорным успехом для Украины не конструктивные подвижки позиции России по Донбассу (и, тем более, по Крыму), а куда более вероятную демонстрацию Россией очевидной (в том числе для европейских участников переговоров) практической невозможности добиться подобных подвижек. Такой сценарий дает Украине существенные аргументы для того, чтобы поставить под сомнение обоснованность продолжения переговоров в «нормандском формате» как таковых — и выйти, наконец, с собственными инициативами относительно новых форматов международного сотрудничества по проблеме российской оккупации Донбасса и Крыма. С инициативами, которые будут достаточно дискомфортны для европейских бюрократов, чтобы вывести их из привычного состояния «раз переговоры идут, значит, что-то движется». Нет, джентльмены. Процесс без результата нужен только тем, кого устраивает сложившаяся ситуация.

Но что-то, конечно, движется. Украина за полгода приняла и реализовала целую серию предложений, которые пришли через Сайдика, ОБСЕ, «минскую» группу и «нормандскую» систему. Россия же не выполнила из направленных ей предложений почти ничего. Даже возвращение военнопленных и захваченных кораблей она осуществила с подчеркнутым игнорированием требований Международного морского трибунала. Так кому европейским партнерам в таком случае направлять претензии по «неуступчивости» и «неисполнительности»? Точно не к Украине, что бы там в РФ на этот счет не булькало.

Если такой итог переговоров станет реальностью, Украина сможет не только укрепить свои дипломатические позиции в отношениях с Евросоюзом, но и получит возможность перехватить инициативу по смене переговорного формата. Что для нее сейчас крайне важно, если переговоры с ЕС об усилении давления на Россию по вопросу деоккупации Донбасса и Крыма действительно рассматриваются Зеленским как существенный пункт его повестки.

[ Опубликовано в Слово і Діло ]

Фракция на скорую руку. Сценарии распада монобольшинства

Деятели, которым дозволено делать заявления от имени «команды Зеленского», постоянно намекают на краткость срока, отпущенного фракции «Слуга народа» для принятия пакета основных реформаторских законов. Намеки эти привычно трактуются гражданским обществом, болезненно расколотым в ходе и по результатам выборов, как откровенная угроза. Люди привыкли, что от правящей политической силы, особенно безраздельно доминирующей в Верховной Раде, следует ожидать в основном каких-нибудь пакостей, так что практически любой сигнал, отправленный сверху, по умолчанию воспринимается с префиксом «зрада».

Между тем, публичные упоминания о приближении «политического дедлайна» для фракции монобольшинства выглядят скорее как демонстрация трезвого и реалистичного восприятия политической динамики.

Во-первых, и президент Зеленский, и его партия, сумевшая создать по итогам выборов крупнейшую в истории Украины парламентскую фракцию, теряют поддержку избирателей. Предвидеть этот процесс было легко — после избрания рейтинги заметно падали практически у всех украинских президентов, и не было никаких оснований надеяться, что Зеленский станет исключением из этого правила. Завышенные, как обычно, ожидания и вера в способность нового президента одним волшебным щелбаном вылечить все национальные беды, естественно, не оправдываются — и поддержка его электоратом закономерно снижается. Удивительно, скорее, то, что рейтинги Зеленского падают медленнее большинства предвыборных прогнозов. Политические аналитики готовились считать дохлых цыплят уже по осени, однако пока парламентский курятник держится относительно неплохо и по-настоящему резкого падежа в нем нет — хотя убыль уже вполне наблюдается. Возможно, процессы ускорятся зимой — которая, как учит нас телевизор, близится неотвратимо.

Во-вторых, помимо проблемы поддержки избирателей у парламентской фракции «Слуги народа» есть и проблема собственной жизнеспособности. Как бы ни были медийно передуты байки о «фракции свадебных фотографов», невозможно игнорировать тот факт, что партийный список «Слуги народа» к парламентским выборам составлялся крайне спешно и на беспрецедентно вольных принципах — учитывая то, что партия в этот момент существовала только на бумаге, ничего иного ожидать не приходилось. В итоге у фракции СН сегодня есть достаточно жесткое организационное ядро, которое должно обеспечивать ее работоспособность, и намотанный на это ядро аморфный конструкт из стразиков, веточек и тряпочек, которые держатся на соплях и пластилине и нужны для изображения количества мандатов, необходимых для голосования в Верховной Раде.

Для нашей темы важно, что такая структура в принципе не может быть долговечной. Из-за своей аморфности она откровенно «гуляет», разваливается при каждом резком движении и катастрофически быстро окисляется в агрессивной политической среде (каковой нынешняя Верховная Рада, несомненно, является). Для того, чтобы удержать фракцию в состоянии управляемости, ее нужно или смазать чем-то более надежным, чем сопли и пластилин (догадайтесь сами, чем именно), или запустить ее целенаправленную реорганизацию — очищение от откровенно бесполезных и деструктивных кадров и замену их чем-нибудь более осмысленным. Ну, или вариант ненаучно-фантастический — ждать, когда «стразики, веточки и тряпочки» сами собой превратятся в приличные детали умного и эффективного механизма.

Но ни на первое, ни на второе, ни тем более на третье у «Слуги народа» просто нет времени, а потому экзистенциальный кризис фракции монобольшинства практически предрешен. И, судя по упоминавшимся выше намекам о приближении «дедлайна», у Зеленского эту перспективу вполне осознают и надеются успеть принять максимум запланированных проблемных законопроектов до того, как фракция рухнет из-за нарастающей структурной нестабильности. Именно этим вызвана необходимость включения пресловутого «турборежима» — который, кстати, тоже отличненько расшатывает монобольшинство.

Кризис, к которому стремительно скатывается «Слуга народа», создает предпосылки для нескольких политических сценариев — включая полную перезагрузку парламента (со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами и с учетом принятых на «турборежиме» новых условий игры — если, конечно, таковые удастся имплементировать). Зеленский о возможности такого сценария прямо упоминал, однако неясно, насколько серьезно этот вариант рассматривается в его окружении. Понятно, что так и не отстроенная толком за полгода президентская партия сохранит после перевыборов в лучшем случае только организационное ядро, а прежней всеохватной поддержки электората у него уже не будет.

Другой вероятный сценарий — распад монобольшинства на несколько фракций без перевыборов. Фактически такое разложение уже происходит, и проблема в том, как оно может быть в итоге оформлено в соответствии с законом и Регламентом Верховной Рады.

Еще более занимательная проблема — после такого распада  станет неизбежным формирование парламентской коалиции. А предусмотренные Конституцией статьи парламентского Регламента, которые описывают процедуры создания и принципы существования коалиции большинства, были убраны из него «за ненадобностью» при Януковиче, да так до сих пор и не восстановлены.

Кстати, во многом именно созданная отсутствием этих статей Регламента неопределенность дала возможность Зеленскому досрочно распустить предыдущий созыв Верховной Рады. Эта же неопределенность может сорвать создание новой коалиции после того, как кризис «Слуги народа» станет свершившимся фактом. И если «команда Зеленского», как ее представители заявляют, на деле заинтересована в выстраивании эффективных демократических институтов, то без возвращения «коалиционных» статей в Регламент она не обойдется никак. Хотя бы и на «турборежиме».

Только успеют ли «слуги» сделать это до «дедлайна»? Зима-то уже близко.

Колонка опубликована в издании Слово і Діло

Во все тяжкие: как выйти из Минских соглашений и начать гнуть свою линию

Заявление партии Голос о том, что Украине пора выйти из Минских соглашений, временно «заморозить» ситуацию с оккупированными Россией территориями и активно заняться реформированием собственных экономических и политических институтов, заслуживает если не бурных оваций, то как минимум доброжелательных аплодисментов. Поприветствуем новую группу тех, до кого это понимание, наконец, дошло. 

Если четыре года назад предложение такого подхода выглядело маргинальным умствованием, а в следующие несколько лет сходные выкладки истерически утаптывались заклинаниями о “безальтернативности Минска”, то сейчас тема определенно поднимается в мейнстрим. Даже в правительстве и в офисе президента на случай неудачи или срыва переговоров в нормандском формате оговаривают возможность максимальной изоляции оккупированных Россией территорий — причем именно для того, чтобы те не мешали реформированию всей остальной Украины. (Насколько это реформирование может быть успешным с учетом нынешнего состава реформаторов и принятых ими методов — вопрос другой).

Однако и в заявлении Голоса, и в допущениях “команды Зеленского” умалчивается о довольно важном обстоятельстве: “минские соглашения” являются не только удобным для Кремля инструментом давления на Украину, но и настоящей священной коровой европейской дипломатии. Заклинания времен президентства Порошенко о “безальтернативности Минска” во многом были вызваны именно тем, что Евросоюз устраивало чисто формальное существование хотя бы какого-то устоявшегося формата переговоров по Донбассу, даже если этот формат не давал для Украины вообще никаких значимых результатов. Отказ же от этого формата вызвал бы необходимость для европейской дипломатической бюрократии шевелить не только бумагами, но и мозгами. И это в то время, когда проявление творческого подхода почитается средним чиновником ЕС одиозным и неприличным, а попытка создать ситуацию, требующую поиска новых инструментов — диверсией против всего святого, что у евробюрократии есть. Потому что главным принципом заскорузлой бюрократии во все времена был и будет принцип “как бы чего не вышло”. 

Порошенко, который честно признавался, что в будущем видит себя одним из крупных европейских чиновников, это обстоятельство ясно осознавал, а потому раздражать европейцев не хотел и священную “минскую” корову не трогал — даже несмотря на доказанную практикой безрезультатность переговоров и прямую угрозу, которые минские соглашения потенциально несли для государственности возглавляемой им страны. Куда большей угрозой ему казалось перестать выглядеть для европейской дипломатии “послушным мальчиком” и заслужить из-за этого ее неодобрение. Отсюда и общая подчиненность его внешней политики европейской инициативе — при подчеркнутом отсутствии инициативы собственной. Именно такую подчиненность он трактовал как “успех внешней политики”, а отказ от следования победившему в ЕС принципу “как бы чего не вышло” — как подрыв его достижений.

После победы Революции Достоинства прошло достаточно много времени, чтобы забылось, что во время Майдана Запад требовал вовсе не отстранения политически провалившегося и ответственного за кровопролитие Януковича, а “нормализации ситуации” — причем от всех сторон. Минские соглашения тоже были направлены не столько на деоккупацию Донбасса (и тем более Крыма), а опять же на “нормализацию ситуации” (и снова усилиями всех сторон). То есть, на фактическую институциализацию сложившегося на тот момент статус кво. 

Россию, понятное дело, такой подход более чем устраивал тогда — и еще более устраивает сейчас. В Украине же после прихода Зеленского изменение политической повестки привело к тому, что старые заклинания все больше усыхают и отваливаются, а поиск новых подходов воспринимается как все более необходимый процесс. Заявление Голоса (во многом грешащее общими местами) — событие как раз из этого ряда. 

Однако ни в заявлении партии Вакарчука, ни в допущениях “команды Зеленского” никак не проговаривается одно из прямых следствий прямого выхода Украины из минских переговоров — то самое, которого так опасался Порошенко. Сделав такой шаг, Зеленский перестанет быть для европейской дипломатии “послушным мальчиком” и рискует лишиться какой-то части ее поддержки. Потому что этот шаг будет означать, что у Украины появилась собственная внешнеполитическая субъектность. Что она перестала согласовывать свои ходы на международной арене с интересами других игроков и начала руководствоваться в первую очередь собственными интересами. 

Это станет принципиальным и крайне важным изменением правил, по которым сейчас принимаются Европой связанные с Украиной решения. Мы перестанем быть внешнеполитической пешкой и начнем претендовать на собственную игру. Евробюрократам это определенно не понравится. Это будет для них вызов, а они терпеть не могут искать ответы на вызовы — на куда более серьезный кремлевский вызов они ищут ответ уже пять лет и до сих пор не нашли ничего более достойного, чем смириться с ним и принять его как данность. 

В то же время Европа не сможет за такой ход Украину практически ни в чем упрекнуть. Для проведения “нормандской” встречи Зеленский пошел на все компромиссы, которые от него были затребованы ЕС — и когда встреча будет сорвана Россией или даст строго нулевой результат из-за позиции Кремля, президенту Украины останется только сказать очевидное: “господа европейские партнеры; наше доказанное делом стремление добиться подвижек по Донбассу провалилось из-за прямого саботажа России; ваши многолетние попытки образумить Путина снова оказались жалки и бессмысленны; ковыряйтесь с ним дальше сами, если хотите, а мы будем искать более эффективные стратегии”. 

И сразу же можно предъявить эти стратегии партнерам. Это должны быть довольно активные и крайне раздражительные для Евросоюза планы, но при этом безупречно соответствующие обязательствам, которые взяла на себя Украина — а потому возражать против них по существу ЕС не сможет.

Например, самое очевидное: Украина может заявить, что если предусмотренные Будапештским меморандумом на случай нарушения его условий международные консультации не будут проведены в осмысленные сроки, то Украина вынуждена будет признать, что меморандум утратил смысл и обязательств по нему Украина больше не несет. Что, в частности, означает формальное восстановление ее статуса “ядерной державы” и дальнейшее участие в международной системе контроля за ядерным оружием именно в таком качестве. Даже без владения реальным ядерным оружием. Кстати, господа подписанты Будапешта, вам придется участвовать в решении проблемы с возвращением в наше распоряжение переданных Украиной в Россию ядерных систем. Или, если такое возвращение по какой-то причине невозможно, с компенсацией, которая Украине в таком случае, безусловно, причитается. Передача ядерных арсеналов — международно значимое и юридически зафиксированное действие, совершенное в соответствии с Будапештским меморандумом. Обнуление которого требует это действие обратить тем или иным способом. Спасибо. Что, вам это не нравится? Все претензии к России, пожалуйста, мы-то свои обязательства по Будапешту не нарушали ни единой буквой. Еще раз спасибо. 

Начав собственную игру в интересах Украины (причем не обязательно этим способом — вариантов много), Зеленский мгновенно станет для евробюрократов не только “непослушным мальчиком”, но и крайне ценным партнером по переговорам. У них сразу появится необходимость постоянно говорить с ним на разные интересные темы — например, о некотором смягчении его излишне резкой позиции по тому или иному вопросу. Появятся реальные основания для поиска нового баланса интересов — причем вес интересов Украины на таких переговорах как минимум возрастет. “Господин Зеленский, а не хотели бы вы помочь нам чуть снизить истерику Кремля из-за вашей недавней инициативы? — Нет, не хотели бы. — А какие варианты поддержки ваших реформ с нашей стороны вы считаете в таком случае приличными? — Вполне достаточно будет официального признания России страной-агрессором и соответствующего изменения ее статуса в будущем формате международных переговоров по Донбассу и Крыму, над разработкой которого мы с вами сейчас работаем. — Спасибо, мы подумаем”.

К сожалению, и украинский политикум, и украинское гражданское общество не без оснований считают подобные сценарии чистой воды политической маниловщиной. Для того, чтобы действовать в таком ключе, нужны интеллект, характер, жесткость и воля к принятию решений такого градуса, который мы отвыкли признавать за нашими лидерами. Голос вот тоже, кажется, не претендует на действенность своего призыва — в конце концов, он же только Голос, звук, красивое сотрясение воздуха. Самому воплощать свой призыв в дело и нести ответственность за результат ему наверняка не придется.

Впрочем, автор этой колонки находится ровно в такой же ситуации. И это, правда, очень жаль.

Колонка опубликована в издании  Слово і Діло

Реестр родил реестр: три года электронных деклараций

В начале ноября 2016 года официально завершился первый этап наполнения реестра электронных деклараций, и в Украине началась «эпоха прозрачности». Точнее, не «прозрачности», а «прозрачностей». Потому что их было как минимум две.

Первая «прозрачность» – это, собственно, сам факт появления в публичном доступе отчетов госслужащих об их имуществе и доходах. Тут «прозрачность» выражалась в том, что каждый получил возможность предметно задать вопрос – дядя (или тетя): а откуда у тебя вообще взялся вот этот обозначенный в твоей декларации штангенциркуль на восьми поршнях с инкрустацией изумрудами от Картье и полезной площадью в полтора Майдана?

Второй «прозрачностью» стала абсолютная проницаемость созданной в Украине системы предотвращения и преследования коррупции для подробных вопросов. Вопросы, как бы громко они ни звучали, пролетали сквозь эту систему, как нейтрино над Парижем: не снижая скорости, не встречая препятствий и не вызывая практически никакой доступной для наблюдения реакции. Это было красиво, но для общественности (и украинской, и международной) огорчительно, потому что общественность ожидала наблюдать не парад чиновнического тщеславия, а торжество правосудия.

Торжества, однако, так не случилось. И сегодня, три года спустя, вполне четко видно, что вторая «прозрачность» была не ошибкой или недостатком создававшейся системы, а фундаментальной инженерной идеей. Реестр электронных деклараций, который проектировался, как «карта сокровищ украинской коррупции», сам по себе вполне удался, но карта – это не сами сокровища, а указание на них. Даже самую подробную карту нужно хотеть и уметь использовать. А Национальное агентство по предотвращению коррупции (НАПК), в ведении которого «карта коррупции» находилась, пользоваться ею то ли не хотело, то ли не умело, то ли свое нехотение и неумение более чем убедительно изображало.

Делалось это разными способами – от чисто административных до глубоко технических. Некоторые из применявшихся приемов стали очевидны для наблюдения практически сразу.

Например, темой одного из тогдашних протяжных плачей было то, что реестр электронных деклараций не был сопряжен с другими государственными базами данных. Без такого сопряжения анализ достоверности деклараций превращался из минутного и приятного действия в многодневный квест. Например, указанный в декларации чиновника средней руки скромный трехэтажный шато в Конче-Заспе должен быть связан с соответствующей записью в реестре недвижимости (где, кстати, могут обнаружиться и другие скромные шато того же чиновника по какой-нибудь небрежности им в декларации не упомянутые). Без автоматического сопряжения реестров вместо того, чтобы обнаружить такое соответствие или несоответствие буквально в один клик с выводом результатов исследования на виртуальный принтер, аналитик НАПК должен вручную провести полноценные многочасовые информационно-буровые работы и потом зафиксировать их результаты в подробном формальном отчете.

«Ручные» проверки деклараций практически гарантировали, что через процедуры полной верификации пройдут лишь единичные декларации, а не все, как было предусмотрено законом. Для проверки всех деклараций необходим был запуск аналитического модуля. Для написания такого модуля нужна была фундаментальная математическая модель, которая связывала бы воедино данные разных реестров и была способна обнаруживать в них явные несоответствия, а в идеале и неявные обстоятельства.

Была ли такая модель создана в тайных исследовательских лабораториях НАПК? Науке это пока неизвестно. Инсайдеры утверждают, что работа прототипа аналитического модуля была показана узкому кругу посвященных еще до официального открытия реестра деклараций, но никаких следов его практического применения на живом реестре не обнаружено до сих пор.

Даже после того, как базу деклараций удалось связать с довольно большим количеством имущественных и других госреестров, мы по-прежнему не можем рационально объяснить, как сочетается, например, ошеломительная по составу коллекция антиквариата декларанта с предельно скромным состоянием его банковского счета.

Причем вся эта информационная архитектура должна была даже не сформировать основания для конкретных судебных дел, а просто предложить направления для гипотетических антикоррупционных расследований. Следствие же, а тем более вынесение приговора по делам о коррупции, является прерогативой совсем других институций, которые могут действовать, в принципе, и не опираясь на декларации. Однако с удобной для использования «картой коррупции» им, конечно, работать было бы проще. И то, что «карту» удавалось три года оставлять неудобной, во многом предопределило относительно скромное количество закрытых антикоррупционных дел.

Реестр деклараций, как бы ни был он объемен, остается лишь одним из компонентов гораздо более внушительной системы борьбы с коррупцией. И для общества принципиально важна работоспособность и эффективность всей этой системы в целом: от «прозрачности» деклараций госслужащих на входе до предельной внятности приговоров антикоррупционного суда на выходе. И если в этой системе на любом этапе – даже предварительном – идут серьезные структурные сбои, то какого результата мы от нее можем ожидать?

«Реформа НАПК», начатая новым правительством, пока ограничилась кадровыми и административными решениями и никак не затронула технические аспекты работы реестра деклараций и их анализа. Если перестройка и достройка информационной архитектуры этой системы и ведется, то происходит это как-то слишком тихо. Так, на некоторых старых домах строительные леса прячут идущий на фасадах ремонт, а на некоторых – его отсутствие.

Три года ручных проверок одними чиновниками деклараций других чиновников дали украинскому обществу только усталость. И это не тот итог, на который люди надеялись. Формальная «прозрачность» давно уже никому не нужна. Необходима реальная и гарантированная ответственность. И работающая система, которая заточена именно на ее обеспечение.

[ Колонка опубликована в издании Слово і Діло ]

«Это был мой Голос»: война, которая говорит о себе

Голоса

«Голоса» впервые прозвучали в Ивано-Франковске, потом во Львове, потом в Днепре. 22 октября они прозвучат в Киеве.

Не знаю, хотел ли постановщик Евгений Степаненко добиться именно такого эффекта, но поначалу действие разрастается именно так, как разрасталась война, которой постановка и посвящена. Сначала невнятный и тревожный хаос, вползающий в миллионы человеческих судеб рефренами совершенно обыденных, но до дрожи неуместных слов. Потом люди, вступившие в хаос, создают в нем ритм и систему, почти без слов. Одни из этого ритма выпадают, другие включаются, пока не становятся практически единым целым — воплощенной войной, пропитанной болью, трудным дыханием, усталостью и нервом. Это почти пантомима. Почти — потому что условности во всем этом очень мало. Мне казалось, что ее совсем нет.

А потом начинают звучать Голоса, которые делают любую условность просто неуместной. На сцене ее не остается, как нет ее там, «на нуле».

На сцене только те, кто был там. Не актеры, ни разу, даже теперь, когда они на сцене. Солдаты. Медики. Добровольцы. Волонтеры. Они не зубрят роли, каждый просто рассказывает зрителям то, что он видел, слышал, чувствовал. Киборг из ДАП. Волонтер-медик. Чудом вырвавшийся из донецкого «подвала» активист. Одесский водолаз, потерявший брата в Доме профсоюзов, и двинувший добровольцем на Восток, прямо под российские «грады». Львовский священник, ушедший в ДУК ПС. Следующий. Следующая. Следующий…

«Голоса» — это не монологи и не исповеди, это живые свидетельства. Это непосредственный опыт, который в обычных обстоятельствах практически невозможно не то что передать, а даже пересказать. Но «Голоса» с легкостью настоящего искусства делают эту невозможность реальностью. Языки меняются, люди меняются, место и время действия чередуются — но реальность остается, и зрительный зал все больше заполняется ими — теми, кто там был.

Некоторые места в зале зарезервированы — на них таблички с именами. Я знаю некоторые из этих имен. Я знаю, почему эти места останутся сегодня — и завтра, и всегда — пустыми. И знаю, что на «Голосах» всегда будет аншлаг, даже если живые в зал не придут. На любой репетиции зал полон, и участники действия на сцене всегда чувствуют взгляды, которые требуют правды жестче, чем самый придирчивый критик. 

Это реальность, в которой мы живем — реальность «Голосов». Та самая реальность, в которой живет наш Костян. Костян приехал с нами в киевский санаторий на реабилитацию после ранения, и, говорит, едва сдерживался, когда тамошние вечно отдыхающие от советско-афганской заваливали его репликами вроде «а сколько вам платят за убийства» и «вся эта ваша война — политические дрязги, вот у нас все было по-настоящему…» Как он сдерживался? Как всегда. Привык. На сцене в «Голосах» Костян смотрелся бы как влитой. Без зазора.

Когда после всего этого я вышел из зала, я чувствовал ровно то же самое, что чувствовал при возвращении из поездок на Светлодарскую дугу — как напрягается мембрана, которая отделяет реальность войны от эфемерной «мирной жизни». Потому что никакой «мирной жизни», на самом деле, нет, а есть ежедневный снайперский огонь, минометные перестрелки, охота на сепарские дроны, ночевки в блиндажах, маскировка укреплений, медики, которые за секунды снимаются по тревоге и несутся «на нули» на раздолбанных вэнах с красным крестом, есть трехсотые, умирающие в госпиталях и не попадающие в списки боевых потерь, есть те, кого сейчас вскрывают в Донецке «на подвале» за татуировку с тризубом…

Именно это было на сцене. Именно это и была реальность.

А снаружи был вечерний теплый Киев. Мирный. Не имеющий отношения к реальности. Бормочущий про «политические дрязги».

Октябрь 2019 года. Война. Мы.

Голоса

Спасибо, ребята. Вы настоящие. Обнимаю каждого.

Это был мой Голос.

(Колонка опубликована на LIGA.net)

«Дайте денег и идите нафиг»: украинские СМИ в переходном возрасте

Офис президента пригласил представителей медиа, чтобы сообщить им пренеприятнейшее известие.

Впрочем, руководители Офиса об этом, похоже, совершенно искренне не подозревали — они считали, что собирают представителей средств массовой информации, чтобы те делегировали журналистов и активистов в состав Совета по свободе слова при президенте. Делалось это с характерным для нынешнего Офиса пренебрежением к излишним формальностям — список участников встречи составлялся, кажется, в основном по вдохновению и наитию, иначе трудно объяснить, почему в благородное собрание пригласили от одних СМИ руководителей редакций, от других — рядовых журналистов или «младший командный состав», а от третьих — вообще никого.

Причем список приглашенных одновременно оказался и списком кандидатов в Совет, и списком выборщиков, о чем заранее предупредили далеко не всех участников (если вообще кого-то предупредили). Из-за этого ситуация получилась вполне гоголевская — здрасьте вам: ехали на ярмарку, а приехали с ляхами в карты играть.

Само собой, эта внезапность вызвала в рядах приглашенных некоторую смуту, включая требования отложить выборы хотя бы для беглого знакомства с кандидатами (это только со стороны Офиса президента кажется, что в украинских медиа все друг друга знают как родных), дать время на самоотводы и вообще показать, по какому регламенту все это счастье происходит.

Страсти успокаивали министр министр культуры, молодежи и спорта Владимир Бородянский (которого в команде президента, кажется, принято в шутку именовать «Владимиром Владимировичем»), советники Кирилл Тимошенко и Максим Кречетов, которые всеми доступными им способами провозглашали идею, что речь идет не о распределении среди медийщиков каких-то околопрезидентских пупырчатых синекур, а о создании рабочего интерфейса между медийным сообществом и президентской ветвью власти. И что избранным в совет (точнее, в его рабочую группу) предстоит не лобио кушать, а вырабатывать и согласовывать с коллегами именно те регламенты, о которых вот тут спрашивали, но которые за время президентства Порошенко не то не были созданы, не то не были введены, не то были введены, но так и не заработали.

И, конечно, все это должно стать частью системы самоуправления журналистского цеха и помочь решить проблемы СМИ, о которых медийщики так часто и подробно говорят — вот список.

А в списке — и тяжелая финансовая зависимость СМИ от олигархов, и проблема журналистской ответственности, и ситуация информационной войны, и апгрейд законодательства о СМИ для учета новых информационных реалий (сиречь социальных сетей и прочих ютубов), и тухлая джинса, и соблюдение профессиональных стандартов, и пресловутый проект национальной пресс-карты, и чего только туда еще не понапихано.

И вот тут, скажем честно, медиа-сообщество начало подозревать, что его разводят на доверии. Журналистский опыт, усвоенный до уровня безусловного рефлекса, говорит, что когда государство начинает говорить о самоуправлении, оно ищет способ снять с тебя финансирование, а с себя — ответственность. Весь почти тридцатилетний пост-совок, в котором украинские медиа распухали до их нынешнего состояния, приучал их к этой мысли — и таки приучил.

Но этот же опыт так и не отучил украинские СМИ (во всяком случае, некоторые из них) от представления, что они выполняют важнейшую общественную задачу — даже если они существуют на прикорме не то властей, не то олигархов, не то симбиоза тех и других.

Именно сочетание этих двух обстоятельств и вызвало то, что мне представляется своеобразным аналогом подросткового комплекса — когда взрослеющий организм требует полной свободы и независимости, но при этом с равной страстностью требует, чтобы его свободу и независимость на стопятьсот процентов оплачивали родители. То, что настоящая независимость гарантируется только полным самообеспечением, он еще не понимает. Во многом потому, что к самообеспечению пока социально не способен, но свобода уже зовет трубой и прочими прелестями. Поэтому идеальное для подростковой психологии решение выражается дерзким лозунгом «дайте денег и идите нафиг».

Украинские медиа как социальный организм находятся примерно на такой же стадии развития. Они уже осознали себя и свою общественную миссию, осознали дефицит свободы, которая им необходима для реализации их задач, заявили об этом осознании, — но, как писали классики, «все позитивные предложения наталкивались на недостаток фондов». В нынешней экономической и социальной реальности Украины крупные медиа не могут добиться самоокупаемости, а потому так или иначе вынуждены искать внешние финансовые гарантии своей независимости, которые практически всегда означают принятие условий донора и согласие на компромиссы.

Это противоречие тем более раздражает, когда на него указывают из Офиса президента и предлагают обустроить какое-никакое самоуправление и саморегулирование, чтобы через них, помимо всего прочего, создавать кодексы отраслевых стандартов профессионализма и этики и затем их отслеживать. Вызывающе дерзкое предложение, если учесть, что национальные медиа, как и вся украинская громада, способность к самоуправлению лишь начинает развивать. Она овладела талантом эффективно самоорганизоваться в ситуации кризиса и катастрофы, но в нормальной жизни вся эта процедурность ей по-прежнему чужда. Безусловно, рациональное понимание, что такое обыденное самоуправление необходимо — есть, но общественное подсознание по-прежнему просит ничем не сдерживаемого полета…

В результате инициатива Офиса президента по созданию Совета по свободе слова на практике превращается в почти непредсказуемый эксперимент. В медийную слабоструктурированную среду вбрасывается нечто, что должно эту среду изменить, усилить ее структурированность. Но из-за свойств среды это нечто может повести себя не как центр кристаллизации (что означало бы взросление национальных медиа), а как затравка для бурной химической реакции (если побеждает наш привычный стихийный анархизм). При этом сами медиа опасаются, что из них пытаются вырастить гомункула, управляемого с Банковой.

На совещании в Офисе президента все закончилось, впрочем, по плану: начальный состав совета по свободе слова при президенте (точнее, его рабочую группу) проголосовали и собрали, вручили ему задачу разработать и согласовать положение о нем самом, включая регулярные обновления состава, разругались с советниками и разошлись писать колонки, новости и посты в социальных сетях.

Страшно интересно, что из всего этого получится. Подростки так непредсказуемы.

Колонка опубликована на LIGA.net