Ревизор-1917. Как один идиот спас Россию от двух диктатур и открыл двери для третьей

Я написал этот очерк в мае 2012 года. Прошло пять лет, и столетие описанных в нем событий бъет по исторической памяти с печальной неотвратимостью возвратившегося маятника. Но бъет большей частью мимо, потому что бывшие советские люди помнят о тех временах в основном прижившуюся и хорошо укорененную большевистскую ложь. 

Когда я впервые прочитал об этом эпизоде у Ричарда Пайпса, я совершенно растерялся. Взялся проверять. Источники, как и писал историк, противоречили друг другу, но картина вырисовывалась довольно внятная. Спорить можно было о ее деталях, но не о ее сути. По воспоминаниям близких к Керенскому людей, Александр Федорович до самого конца жизни не хотел даже себе признаваться в том, что к разрыву отношений между Временным правительством и командованием армии в августе и, как его следствию, катастрофе в октябре 1917 года привел не заговор «тайных сил», на который Керенский патетически намекал и в мемуарах, и в своем знаменитом радиоинтервью 1964 года, а личная авантюра одного конкретного недоумка, — авантюра, которую Александру Федоровичу сил нет как хотелось использовать в своих интересах.

Ценой этой ошибки оказалась гибель десятков миллионов людей. Что еще хуже, счет жертв продолжается и сегодня, ровно сто лет спустя.


Владимир Николаевич Львов

Владимир Николаевич Львов

…В безумной истории русского 1917 года хватало всяких загогулин, но Владимир Николаевич Львов, бывший обер-прокурор Священного Синода в первые полгода работы Временного правительства, вырастил самый что ни на есть шедевр.

Свидетельства об этом деятеле бытуют самые разноречивые – от таких, что был он искренним радетелем за Россию, до таких, что был он безумцем и подлежал содержанию в лечебнице. При этом не очень понятно, как второе противоречит первому, ну да ладно.

Суть же шедевра была вот в чём…

27 августа 1917 года в газетах за подписью Керенского было опубликовано заявление:

«26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти, с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной…»

Ответ Корнилова не замедлил, и начинался он так:

«Телеграмма министра-председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью: не я послал члена Государственной думы В.Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне, как посланец министра-председателя, тому свидетель член Государственной думы Алексей Аладьин…»

Противоречия в показаниях фигурантов выглядят непримиримыми, однако разрешаются довольно простым допущением. По последующим многолетним разбирательствам историков выходит, что Львова никто и ни к кому не посылал – ни Керенский к Корнилову, ни Корнилов к Керенскому. Свою безусловно историческую миссию Львов придумал и осуществил сам.

К скончанию лета 1917 года Владимир Николаевич уже месяц как был в правительстве не у дел – от обер-прокурорства его освободили при переверстке кабинета, а в новый состав не взяли, за что он, по свидетельствам его знакомцев, смертельно на Александра Фёдоровича Керенского обиделся. Министру иностранных дел Терещенко, например, он говорил приватно, что «Керенский ему теперь смертельный враг». Правда, Львов оставался членом Всероссийского Поместного Собора, но после «министерской» должности это, видимо, было для него ничто, заседания Собора он игнорировал.

Но душа за судьбы Родины у него, скажем так, страдала. И, как и многие неравнодушные граждане, он прекрасно видел, как всё более нарастают противоречия между министром-председателем, видевшим себя прежде всего блюстителем Революции, и Верховным главнокомандующим, который и во снах, и наяву искал спасти Россию от окончательной гибели. Друг без друга они, однако, никак не могли. Генералу Лавру Георгиевичу Корнилову для удержания армии хотя бы в минимально осмысленном состоянии нужна была опора на Временное правительство, пусть даже сдавленное Петроградским Советом за все места. Керенский же без Корнилова не имел ни малейшей возможности располагать лояльными войсками, которые нужны были и для отбивания прибалтийского наступления Германии, и для сохранения хотя бы какого-то внутреннего порядка в Петрограде. Идут длительные переговоры: Корнилов требует, чтобы Керенский вывел армию из-под влияния Совета (фактически отозвал «приказ №1″, который уничтожил армейскую субординацию и дал право солдатским комитетам дезавуировать приказы командования) и допустил расстреливать дезертиров, а Керенский обещает это всё решить, но не хочет (и боится) ссориться с Советом и потому всячески тянет. Трения нарастют.

Март 1917 года. Керенский и Корнилов в Царском селе в день ареста императрицы Александры Фёдоровны

Март 1917 года. Керенский и Корнилов в Царском селе в день ареста императрицы Александры Фёдоровны

И тут (22 августа) в кабинете Керенского появляется Львов. Содержание их разговора известно лишь в общих чертах (оно было пересказано обоими участниками, но очень уж по-разному), хотя суть его несомненна: Львов изображает из себя представителя неких неназываемых, но влиятельных сил, «которых нельзя игнорировать», и предлагает введение представителей этих сил в состав правительства. Керенский впоследствии утверждает, что предложение его не заинтересовало. Львов, напротив, описывает весьма энргичное согласие министра-председателя со сделанным ему столь неконкретным предложением и считает, что Керенский даже намекнул на возможность своего ухода с вершин на вторые роли. Так или иначе, никаких итоговых бумаг стороны не пишут и никакой земной конкретики не касаются.

Львов, однако, считает, что получил чуть ли не карт-бланш на переговоры от имени Керенского с Верховным главнокомандующим, и решительно едет к тому в Могилёв. То, что за день до него туда отправился со вполне официальной правительственной миссией Савинков, обсуждавший с Корниловым дальнейшие возможные совместные шаги правительства и командования, ему невдомёк.

Дальше всё как в плохом фильме: только Савинков, закончив переговоры, садится на поезд и уезжает в Петроград, как на перрон в Могилёве (24 августа) высаживается Львов и направляется на свидание с Корниловым. Он принят в Ставке, причём Корнилов, только что переговоривший с Савинковым, видимо, воспринимает Львова само собой разумеющимся уполномоченным и даже не спрашивает у него никаких верительных грамот. Львов сообщает ему, что министр-председатель сознаёт тяжесть момента и, в частности, готов поделиться властью ради наведения порядка и блага державы. В беседе Корнилова с Савинковым похожая тема, вроде бы, мельком затрагивалась, но тут она звучит уже в полный голос – с одной стороны, неожиданно, с другой, в общем, как будто уже обсуждали что-то такое. К тому же, Львов не какой-то там авантюрист, а недавний член правительства, с чего бы ему воду мутить? Корнилов вполне соглашается со сказанным, теперь ему лишь остается в личном разговоре с Керенским утрясти детали.

Львов, вдохновлённый столь положительным результатом своей миссии, в ожидании обратного поезда тусуется в Ставке, бурлящей слухами и намерениями спасти Россию, и набирает впечатлений существенно выше крыши. Ядовитый Деникин в мемуарах пишет о тамошней атмосфере так:

«…Оглушенный всей этой хлестаковщиной корниловского «политического окружения», всеми «тысячью курьеров», он совершенно потерял масштаб в оценке веса, значения и роли своих собеседников. Добрынский, могущий «по первому сигналу выставить до 40 тысяч горцев и направить их куда пожелает»… Аладьин, якобы посылающий корниловскую телеграмму Донскому атаману Каледину с приказом начать движение на Москву и от имени Верховного и офицерского союза требующий, чтобы ни один министерский пост не замещался без ведома Ставки… Завойко, назначающий министров и «собирающийся созвать Земский собор»… Профессор Яковлев, разрешающий каким-то неслыханным способом аграрную проблему…»

Сам собой уполномоченный Львов возвращается в Петроград в полной уверенности, что Ставка готова ко взятию власти, и идёт к Керенскому – на этот раз представляясь ему посланцем от Корнилова. Львов излагает Керенскому предложения Верховного, которые не сильно отличаются от уже известных и почти согласованных, но излагает их практически в форме ультиматума. «Немедленная передача правительством военной и гражданской власти в руки Верховного главнокомандующего… Немедленная отставка всех членов Временного правительства… Объявление Петрограда на военном положении». И, для пущего эффекта, добавляет, что Ставка настроена на устранение Керенского (звучат слова «смертный приговор»), но Корнилов хороший человек и расположен его спасти.

Несомненно, и Львов, и Керенский прежде читали «Ревизора», как люди культурные, они и в театрах его видели наверняка. Однако ни у того, ни у другого ничто в тот момент не ёкнуло узнаванием. Русь, птица-тройка, мчалась бог весть куда, а один искренний Хлестаков совершенно искренне вращал мозги другому, почти такому же.

Керенский, однако, не на шутку напуган – если верить Львову, Корнилов готовит полный государственный переворот. Но Керенский всё-таки знает Львова немного лучше, чем Верховный, а потому решает его проверить. Он требует от Львова записать требования Корнилова (Львов записывает). Затем он назначает на утро прямой провод со Ставкой, на котором, понятно, должен быть и Львов.

Прямой провод состоялся, хотя Львов на него почему-то не успел. Это не помешало Керенскому сообщить Корнилову, что Владимир Николаевич тут, и даже телеграфировать в Ставку несколько реплик от его имени. При этом Керенский как нарочно избегал задавать Верховному прямые вопросы – сыграла не то адвокатская привычка, не то преувеличенная осторожность. В результате каждый из собеседников говорил о своём и каждый понимал сказанное не так, как другой.

Печальный сей цирк (26 августа) зафиксирован документально.

Петроград: «Просим подтвердить, что Керенский, может действовать, согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.»

Ставка: «Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк сделанный мною В. Н-чу, с просьбой доложить вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок.»

Петроград: «Я, Владимир Николаевич, вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично; без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется мне вполне доверить.»

Ставка: «Да, подтверждаю, что я просил вас передать А. Ф-чу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев.»

Петроград: «Я, А. Ф., понимаю ваш ответ, как подтверждение слов, переданных мне В. Н. Сегодня этого сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?»

Ставка: «Настоятельно прошу, чтобы Б. В. приехал вместе с вами… Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.»

Петроград: «Приезжать ли только в случае выступления, о котором идут слухи, или во всяком случае?»

Ставка: «Во всяком случае.»

Корнилов в этом диалоге соглашается с ранее переданным Савинковым приказом Временного правительства прислать в Петроград войска для поддержания порядка и просит министра-председателя приехать для обсуждения предложений о разделении власти, с которыми приезжал Львов. С его точки зрения, это обычное уточнение позиций.
Но для Керенского, который через Львова получил ультиматум, разговор выглядит совсем иначе: его, несомненно, принуждают к капитуляции. На эту наглость министр-председатель ответил, в первую голову, арестом Львова, который в конце концов явился, пропустив самое интересное (включая его собственные реплики на прямом проводе с Корниловым). Первые сутки Львов сидел под охраной в кабинете, соседним с кабинетом Керенского, и до утра был пытаем оперными ариями в исполнении Александра Федоровича (тот был изрядный меломан).

Той ночью Керенский потребовал и получил у правительства фактически диктаторские полномочия под предлогом борьбы с «контрреволюцией». 27 августа произошел обмен публичными обвинениями насчет взаимного подсылания друг другу В.Н.Львова, с которых началась эта заметка, и «Корниловский мятеж» имел честь быть начатым.

Савинков утверждал, что почти сразу осознал случившуюся нескладуху, связался с Корниловым уже без всяких обиняков, пришёл в ужас и попытался остановить катастрофу – тщетно. Во-первых, Керенский был воодушевлён своим величием и оттого почти невменяем, а во-вторых, непосредственное окружение диктатора не склонно было упускать только что открывшиеся широкие перспективы.

Наступал сентябрь, октябрь надвигался.

И кто знает, каким бы он был, если бы в историю русской революции не вмешался Владимир Николаевич Львов. Во многом благодаря ему связка между высшим офицерством и Временным правительством была разорвана, что для Керенского означало бодание с Петроградским Советом уже без всяких союзников. С известными последствиями.
А и вдуматься – что стоило Лавру Георгиевичу сперва документ с полномочиями у Владимира Николаевича спросить? Военный же человек, должен ведь понимать, кажется. А? И история могла бы совсем иначе пойти…

P.S. Описание всевозможных версий этих событитий в мемуарах участников и трудах историков читатель найдёт сам. Предположения о тайных мотивах действующих лиц, субъективные оценки их поступков и неуместно ироничное отношение ко всему вышеперечисленному автор очерка оставляет на своём счету.

Полное собрание запретов

(с) С. Елкин

(с) С. Елкин

Прямым логическим следствием тезиса «это нужно запретить, потому что этим могут воспользоваться враги» должен быть запрет всего вообще, потому что враги могут воспользоваться абсолютно всем.

После 9/11 по этой логике нужно было запрещать гражданскую авиацию. После недавних терактов в Европе — грузовики и минивэны. После волны «бытовых» терактов в Израиле, которая началась далеко не вчера и закончится определённо не завтра, пришлось бы выводить из правового поля режущий и колющий кухонный инструмент, равно как и молоточно-ударное столярно-слесарное оборудование. Не менее важно отказаться от привычки ходить по земле, потому что именно она носит террористов. И ни в коем случае нельзя дышать воздухом, которым дышат они.

Запрещая что-то, государство ограничивает в выборе средств/инструментов/стратегий не террористов, а граждан. Террористы и так ставят себя вне закона и уж точно не чувствуют ни малейших сложностей из-за того, что их средства/инструменты/стратегии не слишком-то легальны. Кстати, закон гарантирует пойманным террористам то же право на правосудие и защиту их интересов в суде, что и другим. И, если следовать описанной выше логике, этот закон тоже должен быть отменён, чтобы враги не могли им воспользоваться.

Наконец, деньги. Мало того, что ими пользуются все без исключения мерзавцы, которых носит земля и питает кислородом атмосфера, так ещё и организация терактов оплачивается теми же самыми купюрами, которыми могут по неведению или безразличию воспользоваться порядочные люди. Хуже того: терроризм вызывающе дешев по сравнению с ущербом, который он наносит, и к которому государства затем щедро добавляют труднооценимые, но вполне очевидные потери граждан от вводимых запретов. Создается впечатление, что даже деньги играют на стороне терроризма. Это настолько подозрительно, что практически неизбежно ставит в повестку дня вопрос запрета денежного обращения как такового.

Я уж не говорю о том, что все негодяи принадлежат к биологическому виду Homo sapiens, который по этой очевидной причине должен срочно запретить сам себя.

Возможно, с этой идеи воодушевленным инициаторам запретов и следовало начать.

Закопайте уже стюардессу

Да забудьте вы уже о «повторном референдуме по Крыму» до восстановления действия законов Украины на его территории. Особенно если вы юрист, что бы это слово для вас ни значило.

Под чьей юрисдикцией вы предлагаете его проводить? Один этот вопрос убивает тему на лету. Три слова и вопросительный знак: под чьей юрисдикцией?

Под российской? Даже если представить себе такой фестиваль, голосовать в нем смогут только граждане России. Чем это будет «лучше» того, что уже было?

Под юрисдикцией Украины после возвращения ею контроля над полуостровом, когда 90% пророссийских репатриотов, фрустрированных таким нежданчиком, мигрируют на север? А смысл тогда его проводить?

Под эгидой ООН? Ну поинтересуйтесь, чисто из любопытства, сколько удалось провести плебисцитов под этой эгидой по вопросам спорных территорий. Я серьёзно, загрузите Гугль запросами. Результат вас удивит.

Закопайте стюардессу, имейте совесть.

Совсем недипломатическая Анна. Из истории скандалов XI века

Анна на фреске Собора  Святой Софии

Считается, что на фреске Собора Святой Софии изображена Анна

Если рассказывать все, как в истории было, чаще всего получается неудобно. А если кое о чем умолчать, то можно, конечно, показать историю только с красивой стороны. Но это будет, увы, такая полустыдная форма исторического вранья. Впрочем, для политиков это нормально. Им не выест.

Начнем с того, Анна Ярославна была дочерью не только Ярослава Мудрого, но и шведской принцессы Ингегерды, что делало брак Генриха Французского с нею двойной дипломатической удачей. Как сказали бы советские пролетарии, король «удачно отдуплился». Причем Швеция была тогда к Франции политически определенно ближе, чем Киевский княжеский престол. Карта с тех пор, натурально, несколько поменялась, но суть-то понятна.

Королю, правда, этот брак помог не слишком — Генрих так и остался в истории одним из самых блеклых представителей династии Капетингов. Была в нем некоторая общая унылость и слабость здоровья. Скончался он через девять лет после свадьбы, оставив королем своего и Анны первенца Филиппа, тогда мальчика всего 8 лет от роду, а саму Анну и графа Бодуэна Фландрского (должен же при троне быть хотя бы один взрослый мужчина) — регентами при нем.

Но если граф Бодуэн со своей задачей соправителя при дофине в итоге более-менее справился, то Анна Ярославна, увы, эту роль не превозмогла. Страсть оказалась сильнее материнского и государственного долга.

В относительно молодую суверенную вдову жестоко втюрился могущественный Рауль де Крепи, граф Валуа и Мондидье, в прошлом носивший также графские титулы Бар-сюр-Об и Витри-ан-Пертуа, а впоследствии — граф Амьена, Вексена и Перонны. В отличие от сложных титулов, Рауль не любил сложных церемоний, особенно в семейных отношениях. К 1061 году он был женат уже вторым браком, но, как оказалось, не последним — старую жену он решительно прогнал, обвинив ее в супружеской измене, после чего молодечески похитил на охоте Анну и тут же, не отходя от охотничьего азарта, на ней женился.

Справедливости ради нужно сказать, что Анна была совсем не против новых отношений, даже при том, что такой брак в значительной мере лишал ее влияния при дворе ее собственного сына. Да и скандал из-за этой истории вышел ого-го, на всю Европу, особенно после того, как Алиенора, отставленная жена Рауля, обратилась с заявлением к Папе Римскому (без его разрешения никакой развод был в принципе невозможен). Папа приказал провести расследование, по итогам которого брак графа Рауля с Анной был категорически признан Святым Престолом недействительным. Молодежены, правда, сделали вид, что Папа им не указ, но это тут же привело к последствиям по тем временам крайне тяжелым — граф Рауль был безжалостно отлучен от церкви. Католической благодати скоропостижный супруг Анны был лишен до тех пор, пока скандальная Алиенора вдруг (через два года) не померла. Когда главное препятствие счастью так удачно исчезло, Папа (уже следующий) признал брак Рауля и Анны законным. Но удовольствие было, конечно, уже не то.

Мы не знаем, какое значение может иметь для макроно-путинских отношений этот, как говорил Зощенко, исторический анекдот, и что думает по его поводу советская дипломатическая школа. Наверное, ничего не думает. Или думает, что не стоило, может быть, привлекать внимание публики к таким глубоко семейным прошлым неприятностям.

Хотя, в сущности, история совершенно французская. Потому что она о любви, и, наоборот, совсем не об имперских амбициях. Как бы кто на них ни уповал.

Санитарные меры против идеального мира

Каждая страна, каждая семья, каждый человек вправе построить для себя ад (он же для кого-то рай) по своему вкусу. Помогать человеку (стране, семье) в этом святом деле не нужно. Сами, все сами.

Но при этом, пожалуйста, только для себя. Свой проект, своя ответственность. И чтобы к соседям не просачивалось, потому что санитарные нормы надо соблюдать.

Это ещё в советское время было. Жили мы в хрущевке, и была в нашем подъезде бабка-кошатница. Кошек у неё в однокомнатной квартире было штук двадцать. Именно в них для неё заключалась мировая гармония. Муж умер, детей нет. Ничего и никого у неё кроме кошек не было, только однокомнатная квартира, социальная пенсия в тридцать рублей в месяц и законная гордость за жизнь в стране победившего социализма.

И никому бы до ее тихого кошачьего счастья дела не было, если бы не запах. Она его, понятно, не чувствовала, ей все было нормально. Но вот соседям в противогазах жить почему-то не нравилось. А бабка на конструктивную критику не реагировала. Так что пришлось принимать меры через санэпидемстанцию. Насильственное раскошачивание. Большое было у бабули горе, когда из её квартиры вслед за животными сначала вынесли несколько мешков, набитых кошачьими погадками, а потом ещё и пару завалившихся за диван кошачьих трупов.

Бабкин личный идеальный мир был уничтожен грубым вторжением. Шекспир отдыхает. Трагедия.

Но без этого, увы, было уже никак.

Переплавка по живому

В предисловии к книге Н.А.Фроловой «Античные золотые монеты в собрании Государственного исторического музея» (2010) есть краткая история возникновения нумизматической коллекции ГИМ, в том числе выдержки из дневников А.В.Орешникова (хранителя фондов Исторического музея) за период конца 1910-х – начала 1930-х годов. Такой-то передал в музей коллекцию, Бертье-Делагард предложил свою библиотеку по античной нумизматике, от графа Строганова 9 ящиков с коллекцией монет, от графа Уварова – 84 ящика древностей.

Губернатор Калуги Булычев «упросил принять на хранение» коллекцию. Булычев был расстрелян в 1919 году, Орешников разбирал его коллекцию до 1923 года. Приходит известие, что Бертье-Делагард расстрелян в Ялте в 1920 году, позже поправка: просто умер (78 лет, маловероятно, чтобы расстреляли, но тогда никого бы это не удивило). Комиссар Покровский не разрешил музею принять подаренную Бертье-Делагардом библиотеку (интересно, чем она комиссару не угодила). В 1922 году Орешников берется за разборку конфискованной коллекции С.И.Чижова, почетного члена Московского нумизматического общества, который умер в тюрьме в 1921 году. В 1926 году Орешников разбирает остатки коллекции петербургского коллекционера Б.М.Якунчикова, ранее расстрелянного – к моменту начала работы с коллекцией большая часть античных золотых монет из неё уже была отправлена на переплавку. В 1927 году Орешников работает с монетами из собрания Ф.И.Прове, который до того многократно дарил музею редчайшие экземпляры. Само собой, к тому моменту Прове тоже расстрелян.

20 июня 1928 года в дневнике интересная запись: Орешников отмечает некоторые предметы, которые взяты из музея для продажи за рубеж. Античные монеты продаются через немецкую фирму Краузе. Упоминается, что из Эрмитажа из 43 имевшихся там картин Рембрандта изъяты для продажи 15. Отдельным приложением в книге – факсимиле распоряжение наркома просвещения РСФСР А.С.Бубнова от 15-16 июня 1933 года («Секретно»), которым «директору Гос.исторического музея» предписано «выдать в распоряжение В/О «Антиквариат» монеты по прилагаемому списку». Список, как говорится, внушает.

Какова бы ни была ценность проданных за рубеж музейных фондов, этих денег явно не хватило бы на борьбу с голодом, даже если бы эта цель имелась в виду. Цены на монеты, пусть даже самые редкие, были не так уж высоки. А когда в 1928 году продавали Рембрандта, голод еще даже не грозил – 1928 год был вообще самым экономически успешным годом для сельского хозяйства РСФСР, это потом началась коллективизация и сборы урожая стали снижаться.

Но, конечно, сброс за рубеж музейных фондов поражает не так, как мистически-систематическое уничтожение стариков-нумизматов. Ясно, что в дневники Орешникова попадало в основном то, что относилось к его кругу общения, но по этом кругу, достаточно узкому и специфическому, репрессии прошлись знатно. Вероятно, опасные для дела революции они были, эти нумизматы. Ну ладно, калужский губернатор Булычев – но остальные?!

Вот это и была настоящая революционная переплавка. Сейчас трудно представить, насколько слово «расстрел» было тогда обыденным. Сколько ни читай исторические исследования, а ощущение жути накатывает не от них, а от таких вот дневников, которые и велись-то по совершенно другому поводу, а мартирологами стали просто в результате обыденности происходящего, потому, что вот такова она была – переплавка…

(Очерк написан в 2010 году)

Записки одного постороннего и украинские реформы

Михаил Ходорковский
Михаил Ходорковский

Фото Андрея Гудзенко (LIGA.net)

Нарочно ходить и смотреть, что в очередной раз сказал  Ходорковский, мне кажется совершенно пустым занятием. Тем более комментировать. У меня сейчас нет ни одного серьезного сценария, в котором его позиция или его реплики имели бы значение. Раньше такие сценарии были: он мог, например, оказаться интересным союзником и лоббистом, если бы продолжал поддерживать в Европе идею либеральной трансформации постсоветских государств. Этот период у него был, и насчёт перспектив Украины он высказывался относительно оптимистично. Однако теперь МБХ сосредоточился на российском политическом дискурсе, совершенно справедливо полагая, что при нынешнем состоянии умов практическому либерализму там делать нечего. Какое отношение это имеет к нам? Да никакого. Сожалеть о нем как о несостоявшемся союзнике глупо, обижаться на него за это — тем более. Подумаешь, надежды не сбылись, ещё один посторонний оказался-таки посторонним. Забыли и идём дальше, делов-то.

Важно, на самом деле, другое: то, что оптимизм относительно либеральной трансформации Украины пошёл на убыль не только у МБХ. При всех бравурностях «безвиза», европейские политики постоянно этот момент подчёркивают. А если вы считаете заказчиками либеральной трансформации себя как часть гражданского общества, то и вас это должно беспокоить — заказчикам вообще свойственно нервничать, если подрядчик упорно не выполняет техзадание. И без внятных достижений в области реформ (к которым Ходорковский не имеет даже косвенного отношения), мы никакого прогресса в нужном нам направлении не увидим. Так давайте добиваться именно таких достижений вместо того, чтобы тратить время на абсолютно бессмысленные попытки перевоспитать или переубедить МБХ. Мне лично он не нужен даже вдребезги перевоспитанный.

Как провести антикоррупционные реформы, ничего при этом не меняя

В целом мне представляется очевидным сочетание двух идей, которыми руководствуется Банковая в практической работе с антикоррупционными реформами.

Идея первая: без дееспособного суда никого нельзя посадить. Поэтому дееспособный суд нельзя создавать ни в коем случае, а то как бы чего не вышло. НАБУ есть, расследования есть, этого достаточно. А судебные приговоры − это как-то скучно. Без этого можно и обойтись. Какой-такой антикоррупционный суд? Выдумают тоже.

Идея вторая: кто-то при этом все-таки должен быть виноват в существовании коррупции, но пусть это будет кто-нибудь не из нашего района. Поэтому нужно принять закон, который намекает (но только намекает, конечно), что к коррупции причастны не только воры-госслужащие, но и те, кто постоянно бухтит о коррупции как о серьезной проблеме. Общественники, журналисты, вот эти все. Они ведь и правда причастны, раз они о ней базарят. Вот пусть они и отвечают за базар. Но не перед судом, потому что см. пункт первый, а просто так.

Все-таки, великая и полезная вещь − безнаказанность. Януковичу она тоже очень нравилась.

Кто кому окорот

Наглядный (но, как и все чрезмерные обобщения, уязвимый для предметной критики) пример сущностной разницы между нынешними украинскими и российскими реалиями.

В России власти окорачивают зарвавшихся активных граждан.

В Украине активные граждане окорачивают зарвавшуюся власть.

К обоим тезисам совершенно необходимо добавить уточнение «и делают это, хоть и при поддержке большинства населения, пока плохо, неумело и с непродолжительным эффектом». И, конечно, Жванецкий прав: чужой опыт все еще воспринимается как чужой и потому ничему не учит. «Красный свет, зеленый свет, а пока тебя не переедет, пока грузовик на себе не почувствуешь − никому не поверишь».

Но процесс все-таки идет. Чужой опыт потихоньку усваивается. И свой нарабатывается. И властью, и активными гражданами. И даже большинством. Медленно, но неуклонно.

Lingua Imperii

Ну, давайте я еще раз повторю: российский легальный политик, который считает себя действующим, будь он хоть каким оппозиционером, все равно пользуется российским политическим языком. Этот язык сформировался в последние полтора десятилетия и в нем на уровне прагматики зашиты авторитарные имперские смыслы.

Скажет кто-нибудь «права человека» − а публикой это будет распознано как «навязываемая врагами России через своих наймитов антигосударственная идеологи». Скажет «борьба с коррупцией» − будет понято как «призыв к свержению существующего строя». Скажет «признание интересов меньшинств» − прочитают «всех поголовно заставят вступать в гей-браки».

Но это восприятие на стороне аудитории. А есть еще восприятие на стороне самих ораторов. Говорить или нет на «имперском» языке − это для них не вопрос выбора, на самом деле. Они выбор сделали, когда признали себя легальными политиками и решили обратиться к широкой аудитории. Дома и в узком кругу они могут сколько угодно общаться друг с другом на русском языке либеральных интеллектуалов (хотя и тот уже насквозь пропитан реалиями имперской жизни), но с публикой-то это не пройдет. С массами ты или говоришь на их привычном языке, или не говоришь вообще. Поэтому любой российский оппозиционер, который считает себя действующим легальным политиком, в этот момент переходит на язык − и «вшитую» в него систему понятий − своего идейного противника. И почему-то не воспринимает это как полную и мгновенную капитуляцию.

Но это она и есть. Вы не можете оперировать понятиями, которых нет в языке или которые идеологически «заминированы» настолько, что меняют смысл сказанного вами на противоположный.

«Язык не только творит и мыслит за меня, он управляет также моими чувствами, он руководит всей моей душевной субстанцией, и тем сильнее, чем покорнее и бессознательнее я ему отдаюсь. Но если новообразованный язык образован из ядовитых элементов или служит переносчиком ядовитых веществ? Слова могут уподобляться мизерным дозам мышьяка: их незаметно для себя проглатывают, они вроде бы не оказывают никакого действия, но через некоторое время отравление налицо. Если человек достаточно долго использует слово «фанатически», вместо того чтобы сказать «героически» или «доблестно», то он в конечном счете уверует, что фанатик – это просто доблестный герой и что без фанатизма героем стать нельзя.»

Виктор Клемперер написал это в своих записных книжках более 70 лет назад. Он опирался на громадный опыт, накопленный человечеством в идеологическом минировании слов. Слово «буржуазный» из обозначения социальной респектабельности быстро превратилось при большевиках в обвинение, которое вполне могло закончиться смертным приговором, точно так же, как это произошло со словом «аристократ» во Франции во времена после взятия Бастилии. Слово «религия» слилось при тех же большевиках с марксовой метафорой «опиум народа» и большинством советских людей иначе и не воспринималось (кто бы сейчас что ни врал про сталинский «православный ренессанс»). Выражение «столыпинский вагон», которое обозначало вагон, сконструированный для бесплатной перевозки семей добровольных переселенцев-крестьян со всем их личным хозяйством (включая коров и лошадей) на свободные незанятые земли, всего через двадцать лет стал восприниматься исключительно как обозначение вагона для арестантских эшелонов. Да, это верно отражало советскую реальность (вагоны-то были те же), но отвечать за условия перевозки репрессированных благодаря такому словоупотреблению должен был покойный Столыпин.

Империи продлевают себе жизнь и закрепляют себя в реальности, искажая и отравляя язык. И я совершенно не сочувствую политикам, которые считают для себя возможным пользоваться этим «переносчиком ядовитых веществ» − даже ради борьбы с империями. Если они воспроизводят и распространяют отраву сознательно, они циничные негодяи. Если они делают это бессознательно, они некомпетентны и не ведают, что творят.

И в том, и в другом случае ничего хорошего они не добьются.