«Сели-встали» с Максимом Бужанским, или нужна ли в Раде жидкая фракция

Речь пойдет о вещах довольно серьезных, но начну я с Максима Бужанского.

Вообще-то, я не считаю депутата Бужанского персонажем, достойным пристального наблюдения. Я обычно не уделяю избыточного внимания участникам медийно-политических перфомансов, которые старательно и бурно имитируют собственное влияние на текущую повестку, но дальше имитации так и не идут. Или идут, но до дела не доходят.

Бужанский как раз из таких — среди так и не развившихся до индивидуальной политической субъектности нардепов фракции «Слуга народа» он подчеркнуто заметен, но для ситуационного анализа точно так же неинтересен, как и они. Образно говоря, если парламентская фракция — это пусть не особо толковая, но все-таки голова, то Бужанский на этой голове — шишка. Внешне, признаю, весьма заметная, но на внутреннее движение мысли никак не влияющая. И для моего рассмотрения поэтому совершенно не интересная. То есть, в шишке, конечно, тоже могут идти какие-то процессы, но представляющие интерес для совершенно другой области медицины.

Однако для наглядного разбора некоторых занимательных тем пример Максима Бужанского может быть полезен, и даже весьма.

А занимающий меня тезис — это гипотеза о политической природе фракции «Слуга народа».

В ноябре прошлого года я уже имел случай отметить в колонке «Фракция на скорую руку», что «…партийный список «Слуги народа» составлялся крайне спешно и на беспрецедентно вольных принципах — учитывая то, что партия в тот момент существовала только на бумаге, ничего иного ожидать не приходилось. В итоге у фракции СН сегодня есть достаточно жесткое организационное ядро, которое должно обеспечивать ее работоспособность, и намотанный на это ядро аморфный конструкт из стразиков, веточек и тряпочек, которые держатся на соплях и пластилине и нужны для изображения количества мандатов, необходимых для голосования в Верховной Раде».

Процитированное наблюдение относилось к функциональной структуре «фракции монобольшинства», но не затрагивало ее политическую природу. Как раз на примере Максима Бужанского эту природу можно попытаться показать.

Вот случай, когда Бужанский демонстративно остался сидеть, в то время как все прочие «слуги народа» встали, чтобы почтить минутой молчания память Небесной Сотни. Не сомневаюсь, что Бужанский намеренно спровоцировал возмущение в свой адрес — он вовсе не дурак, а потому последствия своих действий предвидеть способен. Именно поэтому тема для демонстрации была им избрана крайне чувствительная, так что осечки не дала бы ни при каком раскладе.

Затея, действительно, сработала. Причем возмущение общественности рухнуло не только на самого Бужанского (что ему и требовалось, поскольку шишка не может позволить себе уменьшаться в размерах), но и на всю «фракцию монобольшинства» — и это был уже бонус, заранее просчитать который было несколько сложней, хотя тоже возможно.

То есть, в итоге получилось, что вся фракция, добросовестно почтившая память Небесной Сотни минутой молчания, оказалась под огнем общественного порицания из-за того, что у нее не встал один-единственный Бужанский. Запомним это.

Через какое-то время лидер фракции Давид Арахамия сообщил журналистам в кулуарах, что Бужанский под могучим общественным давлением теперь согласен правильно вставать и садиться. А на вопрос, приложила ли фракция к воздействию на Бужанского руку (или что там у нее есть на такой случай), Арахамия спокойно заметил, что для этого не было необходимости, так как общественность сама отлично справилась с набиванием Бужанского до нужного объема и ожидаемый результат уже достигнут, так зачем же фракции этим озадачиваться.

В описанной ситуации характерно именно спокойствие, с которым лидер фракции комментировал ситуацию. Арахамия определенно показал, что воспринимает скандальера Бужанского как нечто достаточно самостоятельное в смысле не только принятия решений, но и несения ответственности за них. Фракция тоже, как он дал понять, воспринимает Бужанского как вполне самостоятельную боевую единицу. Самостоятельную настолько, что она уже умеет сама при необходимости прибирать за собой всякое такое, не привлекая для этого прочий, извините, дивизион.

Такой расслабленный подход достаточно нетрадиционен и для постсоветского политикума, и для постсоветского избирателя. Электорат привык воспринимать типичную парламентскую фракцию как сущность достаточно цельную и пирамидально структурированную, то есть — авторитарную по природе. Избиратель знает, что если такой сущности наподдать снизу, то пендель, если он достаточно силен, с высокой вероятностью дойдет до верхушки пирамиды, и там что-нибудь или мигнет, или икнет, или даже посыплется.

«Слуга народа», напротив, демонстрирует достаточно выраженную либеральную природу, для которой пендель снизу конкретно Бужанскому остается пенделем снизу только для самого Бужанского. Претензии прилетели лично к нему, а вся фракция полученный лично им пендель на себя не принимает. Не видит для этого оснований. На верхушку импульс не пошел.

Для избирателей, привыкших к совершенно другой (авторитарной) природе политических группировок, принятый «монобольшинством» «инновационный» подход выглядит, я думаю, раздражающим и диким. Избиратели привыкли, что фракции и партии ходят пафосным строем, пусть даже постоянно не попадая в ногу и в ритм маршевых барабанов. В их представлении аморфный и даже жидкий «Слуга народа», который не марширует под барабаны, а откровенно плещется под шелест дождя, вообще не выглядит как фракция или партия.

Между тем, именно такая «либеральная» по природе политическая структура более приспособлена к выживанию в ситуации быстрых перемен. Она может быстро адаптироваться, обтекать препятствия, способные наглухо стопорить более «жесткие» политические сущности, и переваривать по частям те задачи, которые не удается переварить целиком. Бизнес-сообщество, кстати, уже давно знает силу и возможности подобных структур (вспомним хотя бы «бизнес в стиле фанк» Нордстрема и Риддерстрале). Так почему бы действительно не перенести их достоинства и в политику?

Именно тут дискурс перестает быть томным, поскольку ответ на это вопрос известен — «либеральные» структуры значительно сложнее в управлении «сверху», поскольку строятся они «снизу» и значительную часть инициативы (и ответственности) оставляют именно «внизу».

Но наш «Слуга народа», как все помнят, строился «сверху», «внизу» у него в тот момент не было вообще ничего. И управляется он, — и в части стратегии, и даже в части тактики, — по-прежнему «сверху». Это вступает в противоречие с его собственной аморфной природой, которая плохо передает любой жесткий управляющий сигнал — что «сверху», что «снизу». То есть, если Бужанский в этой системе находится внизу, то достать его снизу пенделем много проще, чем сверху подзатыльником. Это дефект конструкции номер раз.

Два: «Слуга народа» функционирует в вертикально отстроенной и вполне авторитарной по природе государственной системе. И его задачей является принципиальное реформирование этой государственной системы. Для этого государственная система должна получать управляющие сигналы, которые она способна воспринять и интерпретировать. То есть — авторитарные. Даже сверхлиберальный демон Саакашвили, когда речь заходила о реформах, мгновенно превращался в демона сверхавторитарного. И это не было парадоксом: целенаправленное реформирование государства действительно требует временного усиления централизации управления им, даже если конечной целью реформы является децентрализация. Жесткость структуры государства делает его удобным для реализации единой управляющей стратегии (в нашем случае это стратегия реформирования), в то время как либеральной аморфность политической среды дает возможность для реализации множества стратегий частных. Поэтому «Слуга народа» (в его нынешнем виде) для эффективного реформирования государства Украина (в его нынешнем виде) концептуально непригоден. Это дефект конструкции номер два.

И, наконец, дефект конструкции номер три. Украина атакована Россией и находится в состоянии войны, в скобках — гибридной, — но все равно войны. Для победы в войне необходимы те же жесткость и эффективность в реализации принятых военных стратегий. Поэтому я отчаянно надеюсь, что «Слуга народа» не вздумает распространять свою аморфность еще и на военную сферу. В 1917 году подобный эксперимент был уже поставлен «приказом №1» Петросовета, который упразднил вертикаль подчинения в бывшей царской армии и ввел в ней демократию с элементами анархии. И через неделю армии просто не стало.

Всякой инновации, в том числе политической, свое время. У «либеральной» политической структуры будет блестящее будущее, если для нее удастся создать адекватную политическую среду. Но эта среда еще далеко не создана, а поэтому «либерально-жидкостный» «Слуга народа» и выглядит настолько неуместным среди давно и бесповоротно «кристаллизовавшихся» политических оппонентов.

Поэтому для эффективного движения в сторону реформ в Верховной Раде категорически необходим «Слуга народа 2.0». Нынешняя аморфность может обеспечить пассивную выживаемость фракции, но не дает ей работать как надежному проводнику стратегий.

Этап, когда фракция позволяла Бужанскому сидеть или лежать по его усмотрению и реализовывать его персональные хотелки в ущерб общей единой стратегии, закончился, когда «монобольшинству» стало недоставать голосов для принятия ключевых реформаторских законопроектов. Если ничего в такой ситуации не предпринимать, «монобольшинству» грозит естественная для «либеральных» по природе систем диссоциация на «мономеньшинства» (вплоть до отдельно сидящего Бужанского).

Позволю себе резюме. Идея была забавна, спасибо, но ее время прошло и она больше не работает. Теперь «Слуге народа» необходим рефакторинг. Как будет выглядеть его результат, будет это очередная инновация или шаг назад, к большему консерватизму — не хочу гадать, потому что стране нужна не прикольно устроенная фракция в парламенте, а практическая имплементация системных реформ параллельно с успешным противостоянием агрессии России.

А когда это получится, новая задача не заставит себя ждать. Вызовов хватает.

Что же касается Бужанского и его игр в «сели-встали», то лично меня это, к моему облегчению, не касается.

[ Колонка опубликована в издании Слово і Діло ]

Хватит быть «ведомыми»

Говорю об этом на каждом эфире. Пока мы не завладеем стратегической инициативой на международных площадках, мы не добьемся ничего. Без этого мы просто объект чужих политических стратегий. Мы можем их «отвергать», «принимать», чайник на них ставить — всем будет плевать.

Обстрелы на Донбассе будут начинаться и прекращаться, когда это будет нужно России. «12 пунктов по Донбассу» будут всплывать все чаще и чаще и превращаться в «112 пунктов», а потом и в «2112 пунктов», пока не всплывут окончательно. Трампу после выигранного импичмента нефиг делать снова учудить что-то с военной помощью — и теперь-то никто на этот счёт и не вякнет, уплочено.

Считаться с интересами Украины и Кремль, и Брюссель, и Вашингтон начнут тогда, когда мы вынудим их к этому. Поставим перед неудобной необходимостью. Возможности для этого есть. Потребовать создать новый международный формат по Крыму, раз уж Нормандский такой уязвимый. Потребовать разъяснений, почему Украина должна сохранять безъядерный статус, если Будапештский меморандум, как нам доходчиво объяснили партнеры, не стоит вообще ничего. Потребовать на том же основании от подписантов компенсировать нам передачу в РФ ядерных арсеналов. Поставить вопрос о том, что делает РФ с правом вето в Совбезе ООН, если по уставу ООН ее там вообще нет.

Это только то, что на поверхности лежит, и о чем много раз публично говорилось. И это то, что не делается уже шесть лет — из-за трусости, некомпетентности, безволия и привычки отсиживаться за чужими стратегиями.

Больше. Не. Получится.

Свобода слова для людей, троллей, ботов и собак

Знаменитый программный принцип «Мне отвратительна ваша точка зрения, но я готов умереть за то, чтобы вы могли ее высказать» больше не актуален. Умирать по данному поводу сегодня нет не только никакой необходимости, но и смысла. Благодаря информационной революции (интернет, блог-платфомы, социальные сети) и право, и полную возможность высказаться получил буквально каждый. Включил смартфон, залогинился в твиттере, чирикнул пару раз про что-то горячее в смысле новостей — и ты уже на гребне славы, вместе с семью миллиардами точно таких же властителей дум.

Во времена писательницы Эвелин Холл, которая родила процитированную выше максиму, все было иначе. Сто с лишним лет назад радио еще не захватило мир, а телевидение было хоть и научной, но все же фантастикой. Переносчиком свободы слова в те времена была только бумажная пресса, и для того, чтобы в ней что-то чирикать, полагалось продемонстрировать значительно более существенные навыки мышления и изложения своих мыслей, чем это необходимо пользователям твиттера в наши дни. Из-за этих повышенных требований свобода слова тогда выглядела для большинства, способного читать прессу, но не способного для нее писать, чем-то вроде жреческого посвящения.

Эвелин Холл не случайно вложила процитированную фразу в уста Вольтера (она писала его художественную биографию и ей показалось забавным несколько осовременить его слишком тривиальную, по ее мнению, максиму «думайте сами и позволяйте думать и другим»). Именно Вольтер был одним из тех, кто мощно раскрутил маховик Рационального Века, а свободная пресса начала XX столетия была парусом, который наловчился ловить тугой ветер этого века и превращать его в социальную динамику. Памфлеты времен свержения французской монархии благодаря изобретению ротационной печати и тотальному распространению грамотности эволюционировали в полноценный демократический институт, который метко окрестили «четвертой властью». И доступ к этой «власти» в те времена был сладок и стоил многого.

Но у прессы эпохи Рационального Века был органический дефект, который вылез наружу еще сто лет спустя, когда появились социальные сети. Этим дефектом была опора на ту самую рациональность. На весомый аргумент. На ясную логику. На последовательность выводов. Правда, до определенного момента этот дефект считался важным достоинством, но те времена прошли, как только основной медиа-платформой вместо газет стали социальные сети, готовые вместо аргумента и логики с восторгом принять, поддержать и распространить практически анонимную реплику типа «что за пургу несет этот лысый».

С того момента, когда такие реплики начали набирать тысячи лайков и ретвитов, стало до отвращения ясно, что Рациональный Век себя трагически исчерпал, и что медиа стремительно переехали в новый век — в эпоху мемов, демотиваторов и троллинга. Классическая журналистика (которую никто не отменял, боже упаси) ощутила себя в тяжелом мировоззренческом кризисе и стала стала выглядеть в новых условиях такой же малоприменимой и архаичной, как ньютоновская механика на субсветовых скоростях. В новых условиях логически выстроенную и тщательно изложенную аналитическую концепцию можно было «убить» единственным комментом с «тролфейсом», который ни с чем не спорил, а потому и сам был совершенно неоспорим. Обращение к эмоциям аудитории медиа стало работать на порядки лучше, чем обращение к ее разуму, и на простом осознании этого наблюдательного факта состоялись такие эпохальные явления, как Трамп и Брексит. Короткий лозунг теперь повсюду бил сложный довод, а кукиш оказался блистательно эффективен против умствующего нобелиата, когда тот вдруг начинал нести что-то, с чем не была согласна ваша тусовка.

И над всем этим царил, благоухал и периодически напоминал о себе трубным зовом Принцип Свободы Слова, одна из важнейших ценностей современного либерального мироустройства.

Только теперь, после завершения Рационального Века, этот принцип уже не имел отношения к человеку разумному как к базовой для либерализма сущности. Он от этой сущности освободился. Свободу слова потребовали и запросто получили ее для себя (тем самым сделав ее почти бесполезной для других) анонимы, тролли и боты.

При этом новое качество информационной среды сформировало и новое качество самого принципа свободы слова. Пользователи получили практически полную свободу публичного высказывания, но, в отличие от прежних дикарских времен, совершенно не отягощенную ответственностью за это публичное высказывание.

Смотрите: средства массовой информации обязаны (по действующему закону) проверять сообщаемые факты и (по профессиональным журналистским кодексам) следить за разделением факта и мнения, а также блюсти баланс, давая читателю возможность ознакомится с альтернативными точками зрения на каждую проблему или обстоятельство. В то же время, скажем, блогер все это делать не только не обязан (он же не СМИ, какие к нему вопросы), но при этом и не скован ни обязательствами, ни даже ответственностью. Внимание, риторический вопрос: кто в итоге окажется с добычей в этих новых медиа-джунглях — тот, кто добровольно остается в ограничивающей его клетке, — или тот, кто вольно рыщет в информационных зарослях?

Наглядный пример. Когда Петру Порошенко на излете его президентства нужно было передать обществу рискованный в смысле обоснования месседж, что скандал с Гладковским никак с ним не связан, и вообще Гладковский безупречно гладок и пушист до чрезвычайности, пресс-служба Банковой не стала созывать СМИ на брифинг, а устроила пикник для «своих» блогеров. И блогеры после пикника массово постили селфи с Порохом, писали, что «скандал инспирирован врагами ПАП», что «обстоятельства сообщать нельзя», но при этом «вся эта история выглядит совсем не так, как кажется». Пресс-службе было хорошо — она отработала для босса пиар-акцию, не сделав при этом публичной никакую чувствительную для него информацию вообще. Блогерам было хорошо — они приобщились к Высокому, после чего дали понять читателям, что им есть что сообщить, но их просили пока этого не сообщать. Публика в очередной раз получила приятное впечатление, что истина где-то рядом, не узнав при этом вообще ничего конкретного.

И, обратите внимание, никакой ощутимой ответственности — ни для источника информации, ни для того, кто информацию транслировал. Да и аудитория, в сущности, никакого ответственного подхода ни от кого из них не ждет. Он ей просто не нужен. Селфи же были прикольные, чего еще ждать-то.

Так вот: фактическое растворение ответственности медиа — это то самое новое качество информационной среды, с которым сейчас придется научиться существовать нашей информационной цивилизации. Загонять эту новую среду в шаблоны «старых медиа» так же глупо, как втискивать релятивисткую физику в ньютоновскую механику. Свобода слова мутировала необратимо, и нам придется искать и создавать для этого принципа совершенно новый баланс прав и ответственности.

Возможно, эта мутация изменит всю либеральную доктрину целиком. Возможно, либеральная доктрина окажется более устойчивой, чем сейчас выглядит, и создаст эффективные компенсаторы. А возможно, что мы пройдем через еще одно революционное изменение информационной среды, после которого ответственность за публичное высказывание станет для каждого одновременно неизбежной и естественной, какой она была для респектабельных новостных медиа во времена покинувшей нас Эпохи Разума.

Да, и последнее — о свободе слова для собак. После всего сказанного не вижу для этого никаких препятствий. Собаки как источники информации ничем не хуже завзятых тролей, серийных ботов, анонимных телеграм-каналов и российских пропагандистских помоек.

И других средств массовой информации, которые мы заслуживаем.

[ Колонка опубликована в издании Слово і Діло ]

Воспоминания о настоящем

Когда началась Первая Газовая Война (какой это год был? 2006-й?) я написал в «живом журнале», что Украине нужно бы сжать зубы, рывком слезть с газовой иглы и проектно за несколько лет перестроить экономику страны на новые энергетические источники. Что это будет больно и трудно, но зато потом — полная свобода от российского газового диктата.

Конечно, это была чистейшая маниловщина. Такой ход потребовал бы от власти воли, компетенции и ресурсов, которых у нее нет и сейчас. Но утопия была хороша.

А нынешняя истерика Газпрома — это пропитанная сверхдержавой обидой спинномозговая попытка поставить Украину уже не перед необходимостью, а перед неизбежностью такого выбора. Да, маниловщина. Да, ресурсов и воли по-прежнему у власти нет. Но никто и не обещал, что будет легко. Наоборот, обещали, что будет чертовски трудно. Потому что утопия действительно хороша. А значит, ради приближения ней есть смысл рубиться.

Концепция изменилась. Почему Захарченко заговорил о «Малороссии»

Рис. С.Елкин

Рис. С.Елкин для dw.com

(Колонка впервые опубликована на LIGA.net)

«Дорогая, тазик больше не нужен — концепция изменилась».

Извините, что цитирую бородатый анекдот, но куда ж деваться — заявление донецкого главаря о смене концепции с «Новороссии» на с «Малороссию» вызвало именно такие ассоциации. Ничто ж не предвещало — и вот опять. Какие тайные потрясения привели к тому, что политический симулякр, который Россия самозабвенно раскручивала и вживляла в информационное пространство три года, внезапно решено заменить на как бы новый?

Естественная версия, что заявление было сделано фигурантом спонтанно по обкурке, а потому в принципе недостойно иных комментариев, кроме издевательских, прожила недолго. Оказалось, что сообщение о смене концепции сопровождалась зачтением «конституционного акта государства Малороссия», в состав которого уже успели «войти» 19 областей Украины, о чем российские медиа не преминули сообщить со свойственной им суровой серьезностью. Чтобы разработать такой фундаментальный документ, курить пришлось бы так долго, так усердно и таким большим коллективом, что локальное повреждение озонового слоя над Донецком стало бы неизбежным, и не заметить такую атмосферную аномалию было бы нельзя. Но раз аномалии нет, значит, не курили. Значит, все делалось намеренно, в относительно рациональном состоянии сознания и заслуживает серьезного анализа.

Эти же простые соображения заставляют предположить, что начинание не является личной «конституционной инициативой» атамана Захарченко, а как минимум согласовано им с российским руководством. Потому что если оно не согласовано, значит, Захарченко внезапно пожелал резко осложнить Кремлю международное существование.

Смотрите сами.

Во-первых, заявление Захарченко, если принимать его всерьез (а Кремль всю дорогу настаивает, что вожаков Донбасского пророссийского сепаратизма нужно принимать именно всерьез), меняет субъектность контролеров оккупированных территорий как участников Минского процесса. То есть, в Минских соглашениях вдруг исчезает одна из сторон, из-за чего соглашения неизбежно теряют силу. Поскольку Минск пока остается единственным протоколом, который позволяет удерживать ситуацию хоть в каких-то рамках, его обнуление мгновенно дестабилизирует положение, а это вынудит Запад отказаться от формального нейтралитета, куда более решительно взять сторону Украины и усилить санкции против России. Сегодняшние заявления МИД Германии  и Франции  наглядно показали, что Евросоюз такого развития событий категорически не желает, а потому требует от России подтверждений, что она тоже не окончательно потеряла чувство политической реальности. (Требование, на мой взгляд, несколько запоздалое, но что ж теперь делать). Что касается Украины, то для нее исчезновение Минских соглашений по вине оппонентов — это огромный подарок, который дает возможность или переиграть устаревшие и проблемные пункты предыдущего соглашения в каком-то новом и более перспективном формате, или, если такое соглашеник выработать не удастся, рассчитывать на значительное усиление поддержки со стороны НАТО. И то, и другое — огромный стратегический ресурс, которым еще надо суметь воспользоваться, но в целом политические плюсы такого поворота значительно перевешивают для Украины его минусы.

Во-вторых, оглашенный Захарченко «конституционный акт» вполне внятно предполагает «упразднение» Украины как государства, на месте которого создается «Малороссия». Как бы анекдотично такое заявление ни звучало, оно опять же ставит Кремль перед проблемой выбора: он либо продолжает признавать субъектом международных отношений украинскую власть в Киеве, либо полностью переносит все свои диппредставительства в Донецк. Второй вариант опять же выглядит как грандиозный политический подарок Украине: после такого демарша России даже ее традиционным сторонникам нечем будет защищать предположения о ее политической вменяемости и хотя бы остаточной договороспособности. Это будет означать, что Кремль окончательно поверил в собственный пропагандистский бред о «хунтофашистах» и полностью потерял контакт с реальностью.

Если же Россия откажется поддерживать впавшего в «конституционный раж» Захарченко, она тем самым признает, что потеряла контроль над собственными ставленниками (и тогда любое ее участие в дальнейших переговорах по Донбассу полностью теряет смысл — как и сами переговоры, впрочем), которые ее крепко (см. выше) подставили. Такой шаг может быть сопряжен с целым рядом очевидных внутриполитических последствий для самой России — одно только сворачивание поддержки «Ново-» или «Малороссии» обойдется в приличный бюджет на перепропаганду (впрочем, «Остазия всегда воевала с Океанией»), а «ихтамнеты» внезапно могут оказаться не «героями русского мира», а «пособниками незаконных вооруженных формирований на территории другого государства».

Еще одна очевидная возможность: резкое обострение военной ситуации, которое сделает объявленный «конституционный акт» просто неактуальным — если в полный голос заговорят «грады», об этой идиотской выходке никто уже не вспомнит, разве что как о формальном поводе для прекращения действия Минских соглашений. Такой поворот тоже нельзя сбрасывать со счетов, и начало масштабных военных действий опять-таки поставит ребром вопрос о поддержке Украины со стороны НАТО как естественной гарантии того, что Дебальцево и Иловайск не повторятся. Если такой поддержки не будет, ВСУ придется справляться с ситуацией своими силами и ценой значительных потерь — и чем бы ни обернулась эта кампания, об авторитете НАТО и способности блока противодействовать крупным военным обострениям в регионе придется забыть надолго.

Возможно, именно этого Кремль и добивается. Пока что его заявления амбивалентны: представитель РФ в трехсторонней контактной группе Борис Грызлов считает выпад Захарченко «политически ничтожным», а путинский пресс-секретарь Дмитрий Песков, напротив, полагает его «подлежащим осмыслению».

Понимаем как хотим, в общем.

Необходимый постскриптум. Обратите внимание: весь этот анализ основан на произвольном допущении, что наблюдаемая «смена концепции» вызвана запуском какой-то рационально организованной стратегии. Это допущение предполагает, что все отмеченные противоречия не вызваны чьей-то глупостью или пропагандистским передозом, а являются частью продуманного плана. Но совершенно не факт, что это допущение верно, так как идиотизм отлично находит возможность проявить себя в любых обстоятельствах (принцип, известный как «бритва Хэнлона», говорит об этом так: «не стоит приписывать умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью»), а российский пропагандистский передоз вполне эффективно влияет и на сам Кремль (на Захарченко — тем более).

И тогда «конституционный акт Малороссии» — это уже не просто обкурка, а тяжелый симптом потери контроля. В этом случае политическая ситуация действительно грозит свалиться в неуправляемость, и не только для ново-мало-захарченковского симулякра. А это будет означать, что тяжелая гуманитарная катастрофа (даже без эскалации военных действий) на оккупированных территориях становится безусловной реальностью, и что для спасения живущих там людей могут понадобиться экстренные и даже беспрецедентные меры.

Тактика выжженных медиа

[ Колонка опубликована на Liga.net ]


Суета перед поражением

«Стратегия без тактики — самый медленный путь к победе, тактика без стратегии — просто суета перед поражением».

Эту сентенцию часто приписывают Сунь-Цзы, хотя в его сохранившихся текстах ничего похожего нет. Нет, возможно, потому, что Сунь-Цзы прекрасно понимал: отсутствие стратегии — это тоже вариант стратегии, и при умелом применении он может создать противнику множество проблем, помешать ему реализовать его планы и даже привести к его поражению — не обязательно, правда, приведя при этом к победе вас самого. Скажем, если вы утонете в болоте, утащив врага с собой, победителей в вашей схватке не будет.

Так почему бы таким подходом не воспользоваться в ситуации, в которой победить в принципе невозможно? Кстати, именно эта идея — гарантированное взаимное уничтожение, — была положена в основу знаменитой доктрины ядерного сдерживания.

Однако методы, которые сейчас применяет в информационной войне Россия, происходят вовсе не из времен «холодной войны». Тогда ставка (причем предельно убедительная) делалась ее участниками на собственную силу. Теперь же Россия делает ставку на слабость. Она (что бы ни утверждала ее пропаганда) сознает, что у нее нет собственных ресурсов (военных, технических, политических, экономических) для путинского победного марш-броска ни на Вашингтон, ни на Берлин, ни даже на внеблоковый (пока) Хельсинки. Те ресурсы, которые у нее есть, никак не получается сравнивать с возможностями стран НАТО. Прямое противостояние с ними для России невозможно и самоубийственно.

Но вот непрямое — не только возможно, но и заманчиво. Собственно, его Россия даже не скрывает, хотя и отрицает. «Это были силы самообороны». «Ихтамнет». «РФ не является стороной конфликта». «Доказательств, что это Россия, нет». И вообще: «нет у вас методов против Кости Сапрыкина».

Все это выстраивается в довольно стройную концепцию (не столько рационально-политологическую, сколько психологически-художественную), если допустить, что для России в созданной ею ситуации стратегия победы просто не нужна. Как минимум на подсознательном уровне она уже смирилась и сжилась с ролью страны-изгоя, цивилизационного лузера и недоучки. Зацикленность на «славном прошлом» именно потому и нарастает, что «славное будущее» не просматривается ни в какой бинокль.

Но даже если Россия и не может победить, то испортить жизнь другим ей все-таки вполне по силам. На то, чтобы создать ситуацию, в которой шансы на проигрыш поднимутся у всех, ей ресурсов хватит. Ломать ведь не строить, а гадить — дешевле, чем ломать.

И здесь вступает в игру вторая слабость, на которую Россия делает ставку — слабость глобальная, порожденная информационной революцией.

 

Контузия от информационного взрыва 

Появление интернета быстро уничтожило все прежние преграды между пишущими и читающими. Для того, чтобы вас начали читать, больше не нужны ни издатели, ни редакторы. Если в эпоху «бумажной» прессы без них обойтись было нельзя, то теперь достаточно сделать пост в фейсбуке или в блоге — и все, вас уже читают.

Число доступных публикаций стремительно возросло, а их средняя содержательность столь же стремительно упала. Громко высказываться привыкли даже те, кому для этого трагически не хватает навыков и ума (и какие, собственно, к этому могут быть претензии, в сети все равны). Поэтому за два десятилетия бурного развития интернета в нем выросли не только бастионы компетентности и здравого смысла, но и поражающие воображение масштабами и апломбом информационные помойки. Грандиозные водопады интеллектуальных отходов, которые прежде вынужденно оставались в личном пользовании самозабвенных графоманов, недоучек с манией величия и озлобленных на весь мир лузеров, хлынули во внешний мир.

Мир оказался трагически не готов противостоять этому грязевому потоку. И главным пострадавшим от этого селя оказался институт репутации. Авторитет.

Нынешняя технологическая революция, увеличив на несколько порядков объем легко доступной информации, пока не создала удобных инструментов для взвешивания ее авторитетности и достоверности — или, если можно так сказать, «качества». На эту тему есть известная шутка — «на любой вопрос в интернете можно найти любой ответ». Пользователь действительно может практически всегда найти такой вариант ответа, который ему понравится, хотя этот вариант вовсе не обязательно будет «качественным». Но пользователю он будет адекватен, и этого ему будет достаточно.

Одновременно информационная революция совершенно изменила отношения между экспертами и потребителями экспертных мнений. Авторитет эксперта требует постоянного подтверждения (иначе он обесценивается), и в «доинтернетовскую» эпоху система такого подтверждения работала более-менее надежно на основе принципов рациональной полемики. Оппонентам приходилось оформлять возражения в виде предназначенных для публикации текстов и снабжать их взвешенными доводами. Теперь же вполне обычными стали «возражения» типа «что автор курил, когда писал эту чушь». Такая пролетарская лапидарность, конечно, не воспринимается в профессиональной среде наравне с рациональной полемикой, однако трудно отрицать, что массовая сетевая аудитория на такую развесистость охотно ведется, а это приводит к «разложению» в ее восприятии даже самых устойчивых репутаций.

Но репутации — это не только люди, но еще и принципы и концепции, которые они создали или поддерживают. Это идеи, а часто даже идеалы, которые связаны с такими авторитетами. И атака на авторитет может быть легко превращена в атаку на эти идеи.

Именно поэтому прием «разложения» репутаций стал активно использоваться как один из методов информационной войны. «Пост-правда», например, выросла именно на этом удобрении. На нем же цветет и политический популизм.

И печально эффективная российская пропаганда — тоже.

 

Путь обмана

В том, что знаменитый афоризм «война есть путь обмана», принадлежит именно Сунь-Цзы, не сомневается никто: эту фразу легко найти в первой главе его «Искусства войны». Там же, в главе о планировании нападения, Сунь-Цзы формулирует еще один принцип, важный для нашей темы: «Самая лучшая победа — разбить замыслы противника». И только если это не удалось, нужно разбивать его союзы, войска, и лишь в самом крайнем случае — осаждать его крепости.

Уничтожить чужую стратегию, сделать ее неработоспособной или ошибочной — вот идеальная победа.

В противостоянии с Западом Россия выбрала именно такой путь. Сознательный это выбор или административно-рефлекторный — не так уж важно, главное, что тенденция прослеживается достаточно четко.

Главным инструментом для решения этой задачи были выбраны максимальное зашумление информационного пространства и параллельная атака на основные авторитеты и принципы. Интернет-революция изменила характер общественных дискуссий и отменила необходимость отвечать оппоненту по существу? Как удобно! Поехали.

У вас свобода высказываний — священный принцип? Отлично. Вот вам армия троллей, внимайте бреду, который они вам будут нести. Дебатировать с ними бесполезно, они не собираются вас слушать. Их задача — влить в ваш прежде адекватный дискурс цистерну очевидной и вопиющей неадекватности и потребовать, чтобы к ней отнеслись как проявлению священной свободы слова. Приняли на равных. А если нет, вам тут же будет указано, что вы предаете ваши же собственные принципы. Лицемеры.

Вы всерьез считаете СМИ «четвертой властью»? Ладно, вот вам наши СМИ в вашу «четвертую власть» с главной идеей (вполне открыто заявленной), что объективных медиа нет и быть не может. Мы еще и ваших популярных ведущих приглашаем на работу, чтобы вы лучше поняли, что даже ваши самые-самые ничем не лучше, чем мы. Смотрите, мы же от вас ничем не отличаемся, просто мы гоним свою волну помоев навстречу вашей, русофобской. Теперь не только мы пахнем, но и вы. Все про себя поняли? Приятного аппетита.

Говорите, выборы у нас ненастоящие? А у вас? Сейчас посмотрим. Ай-я-яй, что ж это на ноуте из вашего демократического предвыборного штаба творится! Смотрите, что Викиликс там раскопал. Ну что, как теперь ваши выборы, лучше стали? Свободнее? А что это вы так расстроились, это же документы. Какое-такое вмешательство? Какое может быть вмешательство, у вас же выборы настоящие, не то что у некоторых. Как вы вообще могли подумать, что кто-то способен влезть в вашу идеальную избирательную систему — вот так с ногами? Конечно, это не мы. Привет Хиллари.

Или вот сбитый малазийский «Боинг». Смотрите, сколько мы версий вам сразу предложили — штук пятьдесят, все разные, но ведь буквально каждая гораздо лучше, чем ваша. Какая из них правильная? Да все правильные. Кроме вашей. Знаете почему? Потому что у вас версия всего одна, а у нас их аж пятьдесят. Так кто более профессионально подходит к делу? Учитесь, салаги.


Тактика выжженных медиа

Задумка, в общем, была по-пацански бесхитростна: если Россия с ее «русским миром» оказалась неконкурентоспособна по сравнению с другими цивилизационными проектами и восстановить свою конкурентоспособность у нее никак не получается, то нужно постараться снизить конкурентоспособность всех остальных. В игре с нулевой суммой это можно считать чем-то вроде выигрыша. Хоть какое-то утешение.

А поскольку практически все политические стратегии реализуются через медиа-среду, для снижения эффективности этих стратегий достаточно эту среду дискредитировать, качественно ухудшить. Загадить откровенным шлаком. Завалить невразумительным контентом. Сломать доверие к авторитетам. Поощрять любые фейковые новости, даже безобидное «первое апреля», потому что они подрывают доверие к информации вообще. Даешь «первое апреля» круглый год. Ну а че. Пусть люди привыкнут думать, что все новости лгут, что эксперты продаются и покупаются везде, а не только в авторитарных и коррумпированных странах, что авторитетов — нет нигде. Есть только циничная джинса и «что автор курил, когда писал эту чушь». Все.

Попробуйте после этого реализовать в такой медиа-среде ваши либеральненькие стратегии, построенные на доверии людей. У вас просто не будет этого доверия. Даже если вы его заслужили, такая медиа-среда его съест. И вы проиграете.

Именно так Россия попыталась «разбить замыслы противника», и, нужно признать, ей удивительно многое удалось. Западные институты и службы безопасности спохватились только тогда, когда кризис доверия к авторитетам и принципам развернулся во всю ширь и дал метастазы в избирательные урны. То, что кризис был вызван не Россией, а неизбежным разрывом между слишком быстрым развитием информационной среды и недостаточно быстрым созданием инструментов для ее цельности, ничего по сути не меняет: именно Россия, обнаружив эту слабость, использовала ее для диверсии.

После этого вопрос противодействия ее диверсии и вопрос создания инструментов для определения достоверности и адекватности публикуемой информации слились, а их актуальность была доказана ущербом от развязанной Россией информационной войны. Поэтому легко допустить, что уже довольно скоро мы увидим что-то вроде автоматического «измерителя достоверности» сетевых публикаций, в котором понятия «Заслуживает доверия» и «Россия» будут находиться на противоположных краях шкалы.

Паралитики власти, эпилептики революции и проблемы коммуникации

Петроград, 1917 год

Петроград, 1917 год…Сегодняшняя политическая ситуация в Украине удивительно похожа на ту, что была сто лет назад в царской России. Затяжная война. Депрессивная экономика. Чрезмерно авторитарная и почти совершенно безынициативная власть, суммарная компетентность и способности к администрированию которой вызывает когда недоуменные вопросы, а когда и горький смех. Общественный подъем и волонтерское движение, которые компенсируют отдельные административные провалы государства и тем самым спасают ситуацию. Назревшие и перезревшие требования реформ, которые призваны повернуть страну от тяжелой архаики к хотя бы начальному европейскому модерну. Парламентская либеральная оппозиция, принципы и стремления которой могут быть сколь угодно симпатичны и прогрессивны, но при этом ровно ничего не стоят без реальной способности конструктивно повлиять на ситуацию в стране. Даже европейские дипломаты есть, которые раз за разом прямым текстом напоминают всем участникам политического процесса про возможности, которые так легко упустить — и тем самым открыть дорогу очередной волне какого-нибудь необольшевизма.

И центре всего этого — тотальная, очевидная, до отвращения типичная неспособность — и нежелание — всех сторон наладить нормальную коммуникацию и друг с другом, и с гражданами… [ Дальше ]

Проблема дрессировки власти в переходный период

Maidan2016Решение краткосрочных задач часто вступает в противоречие с решением задач долгосрочных. Беда в том, что люди часто не осознают и не воспринимают эту этапность, даже пытаются ее игнорировать.

Стратегической целью украинских реформ является создание эффективной для граждан децентрализованной системы самоуправления. Однако для проведения реформ в общенациональном масштабе (и этой реформы в частности) придется отладить и заставить работать существующую сейчас централизованную постсоветскую систему власти. Этот инструмент плох во многих смыслах, а хорош только в одном — он у нас есть. Именно его мы должны использовать для проведения реформ, четко при этом понимая, что успех реформ обнулит смысл существования инструмента в его прежнем виде.

Это не взаимоисключающие заявления, хотя они и выглядят противоречивыми для тех, кто видит ситуацию только в статике. То, что предпринимается в переходный период и для обеспечения успешности самого перехода, может вообще не понадобиться потом, когда этот этап закончится. Например, для проведения реформ приходится использовать и совершенствовать тот плохой инструмент, который есть сейчас, а не тот хороший, который хотелось бы иметь (и которого сейчас нет). Плохую систему власти мы используем в нынешнем виде и сдадим в утиль, когда она станет не нужна. Когда и если вместо нее мы создадим хорошую.

Да, у нас есть не только слабая и неэффективная власть, но еще и сильные волонтерские организации. Нет, в нашей ситуации нельзя только с их помощью решить проблему реформирования страны. Органы власти для этого все еще необходимы. Поэтому так важно заставить их работать.

Президент и его администрация, Уряд и Верховная Рада, судебная система — в их нынешнем виде это плохие инструменты. Практика в этом смысле вполне убедительна. И если их не удастся улучшить и заставить пахать, эти инструменты нужно будет заменить. Нынешние кадры этого определенно не хотят, но вместо того, чтобы стать хотя бы чуть более для нас практически полезными (что могло бы снять проблему), они пытаются нас убедить, что замены для них не существует. Они не понимают, что это дебильная аргументация. Если мы её примем, то сами себя поставим в положение дурня, который сломал ручку молотка, новую поставить считает для себя недопустимым по принципиальным соображениям, и одновременно не хочет искать другой молоток, потому что есть же старый, хоть и бесполезный.

Да, новый молоток тоже скоро сломается. Внесите это в существенные условия и стройте стратегии с учетом этого обстоятельства. В случае с властью нужно будет сменить ее кадровый состав и успеть сдвинуть застрявшие в мертвой точке системные реформы до того, как новые кадры пустят корни и начнут воплощать собою непоколебимую стабильность, так что их снова придется менять. И так столько раз, сколько нужно. Успех дрессировки обеспечивается терпением и повторением.

(С удовольствием вспоминаю риторику Яценюка в начале 2014 года. Тогда он был такой «камикадзе», что вы. Ясно все понимал про переходный период и свою временность. Готов был провести реформы и самоотверженно уйти. От этой готовности и понимания даже в метро на работу ездил ко всеобщему умилению, помните? Но понимание быстро закончилось. Уже через год бывший камикадзе прижился в переходном периоде, стал воспринимать его как долговременное и естественное состояние общества и превратился в перезревшую тыкву, которой важнее всего на свете было оставаться на политической грядке, а реформы для него стали делом десятым. Помните, как долго его потом не могли уйти, чтобы хоть как-то сдвинуть ситуацию с мертвой точки? И как он всех уверял, что без него мы растаем?)

Не теряйте понимания, что мы находимся внутри переходного процесса. В нем критически важно продолжать движение, чтобы из этого состояния в итоге выйти — причем выйти хотя бы примерно туда, куда было намечено. Нам нельзя останавливаться, потому что тогда мы запросто скатимся в прошлое прокисшее говно. Нам некогда сидеть сложа руки и медитировать на сломанные гаджеты. Если их не удается починить или это окажется слишком дорого — выкидываем и ищем им замену.

И перестаньте измерять нынешнее состояние страны линейкой стабильности. В ближайшие годы эта линейка нам не понадобится. Вместо нее нам гораздо больше пригодился бы спидометр. Или даже акселерометр, если среди нас еще остаются оптимисты.

Решайте задачи текущего этапа, имея в виду долгосрочную перспективу. Других рецептов успеха просто нет.

Ржавчина и скорость

Качество инфраструктуры определяет качество среды, в которой все мы существуем. Если не вкладываться всерьез в обновление инфраструктуры, она изнашивается. Если не вкладываться в ее развитие, это останавливает любой прогресс.

То, что инфраструктура в загоне, становится заметно очень быстро. Дороги разваливаются быстрее, чем их успевают чинить, и скорость перевозки грузов уменьшается до скорости гужевого транспорта. Энергетическая система начинает сбоить, радовать веерными отключениями и ростом сбыта высокотехнологичных стеариновых свечей. Архаичные каналы связи затыкаются под пиковой нагрузкой, поскольку информационный трафик растет быстрее, чем их пропускная способность. Отсталая финансовая инфраструктура тупит с кредитованием бизнеса, проведением транзакций и этим отчаянно тормозит развитие экономики. Законодательная база и практика (а это важнейшая часть общественной и государственной инфраструктуры), сконструированные в предыдущую эпоху под тогдашние требования и затем в несколько заходов подправленные ради удобства нескольких конкретных высокопоставленных недоумков, теряют связь с реальностью, авторитет и работоспособность. Деградация системы принятия управленческих решений приводит к тому, что даже умные, казалось бы, люди становятся авторами феноменально идиотских инициатив или считают возможным голосовать за государственный бюджет, не имея времени его прочитать.

Для изношенной и отставшей от требований времени системы авария — это закономерность, а не досадное исключение.

А вот современная инфраструктура — это совсем другое дело. Если вы гоните 160 километров в час на профессионально отлаженном автомобиле по оборудованному шоссе с правильными развязками, у вас меньше шансов убиться, чем если вы со скоростью 40 дребезжите на машине, из которой сыплется ржавчина, по бывшему асфальту без разметки и светофоров.

Я не знаю, почему упал вылетевший из Сочи самолет. Но, учитывая нарастающий уровень деградации инфраструктуры в РФ, я совершенно не удивляюсь тому, что эта катастрофа произошла. Скорее, я удивляюсь тому, что при сопоставимом уровне износа и архаичности инфраструктуры в Украине мы все еще летим.

Может, я и преувеличиваю тяжесть ситуации, но безосновательный оптимизм именно в этом аспекте мне нравится куда меньше. Опыт Чернобыля не особо располагает к благодушию.