Ревизор-1917. Как один идиот спас Россию от двух диктатур и открыл двери для третьей

Я написал этот очерк в мае 2012 года. Прошло пять лет, и столетие описанных в нем событий бъет по исторической памяти с печальной неотвратимостью возвратившегося маятника. Но бъет большей частью мимо, потому что бывшие советские люди помнят о тех временах в основном прижившуюся и хорошо укорененную большевистскую ложь. 

Когда я впервые прочитал об этом эпизоде у Ричарда Пайпса, я совершенно растерялся. Взялся проверять. Источники, как и писал историк, противоречили друг другу, но картина вырисовывалась довольно внятная. Спорить можно было о ее деталях, но не о ее сути. По воспоминаниям близких к Керенскому людей, Александр Федорович до самого конца жизни не хотел даже себе признаваться в том, что к разрыву отношений между Временным правительством и командованием армии в августе и, как его следствию, катастрофе в октябре 1917 года привел не заговор «тайных сил», на который Керенский патетически намекал и в мемуарах, и в своем знаменитом радиоинтервью 1964 года, а личная авантюра одного конкретного недоумка, — авантюра, которую Александру Федоровичу сил нет как хотелось использовать в своих интересах.

Ценой этой ошибки оказалась гибель десятков миллионов людей. Что еще хуже, счет жертв продолжается и сегодня, ровно сто лет спустя.


Владимир Николаевич Львов

Владимир Николаевич Львов

…В безумной истории русского 1917 года хватало всяких загогулин, но Владимир Николаевич Львов, бывший обер-прокурор Священного Синода в первые полгода работы Временного правительства, вырастил самый что ни на есть шедевр.

Свидетельства об этом деятеле бытуют самые разноречивые – от таких, что был он искренним радетелем за Россию, до таких, что был он безумцем и подлежал содержанию в лечебнице. При этом не очень понятно, как второе противоречит первому, ну да ладно.

Суть же шедевра была вот в чём…

27 августа 1917 года в газетах за подписью Керенского было опубликовано заявление:

«26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти, с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной…»

Ответ Корнилова не замедлил, и начинался он так:

«Телеграмма министра-председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью: не я послал члена Государственной думы В.Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне, как посланец министра-председателя, тому свидетель член Государственной думы Алексей Аладьин…»

Противоречия в показаниях фигурантов выглядят непримиримыми, однако разрешаются довольно простым допущением. По последующим многолетним разбирательствам историков выходит, что Львова никто и ни к кому не посылал – ни Керенский к Корнилову, ни Корнилов к Керенскому. Свою безусловно историческую миссию Львов придумал и осуществил сам.

К скончанию лета 1917 года Владимир Николаевич уже месяц как был в правительстве не у дел – от обер-прокурорства его освободили при переверстке кабинета, а в новый состав не взяли, за что он, по свидетельствам его знакомцев, смертельно на Александра Фёдоровича Керенского обиделся. Министру иностранных дел Терещенко, например, он говорил приватно, что «Керенский ему теперь смертельный враг». Правда, Львов оставался членом Всероссийского Поместного Собора, но после «министерской» должности это, видимо, было для него ничто, заседания Собора он игнорировал.

Но душа за судьбы Родины у него, скажем так, страдала. И, как и многие неравнодушные граждане, он прекрасно видел, как всё более нарастают противоречия между министром-председателем, видевшим себя прежде всего блюстителем Революции, и Верховным главнокомандующим, который и во снах, и наяву искал спасти Россию от окончательной гибели. Друг без друга они, однако, никак не могли. Генералу Лавру Георгиевичу Корнилову для удержания армии хотя бы в минимально осмысленном состоянии нужна была опора на Временное правительство, пусть даже сдавленное Петроградским Советом за все места. Керенский же без Корнилова не имел ни малейшей возможности располагать лояльными войсками, которые нужны были и для отбивания прибалтийского наступления Германии, и для сохранения хотя бы какого-то внутреннего порядка в Петрограде. Идут длительные переговоры: Корнилов требует, чтобы Керенский вывел армию из-под влияния Совета (фактически отозвал «приказ №1″, который уничтожил армейскую субординацию и дал право солдатским комитетам дезавуировать приказы командования) и допустил расстреливать дезертиров, а Керенский обещает это всё решить, но не хочет (и боится) ссориться с Советом и потому всячески тянет. Трения нарастют.

Март 1917 года. Керенский и Корнилов в Царском селе в день ареста императрицы Александры Фёдоровны

Март 1917 года. Керенский и Корнилов в Царском селе в день ареста императрицы Александры Фёдоровны

И тут (22 августа) в кабинете Керенского появляется Львов. Содержание их разговора известно лишь в общих чертах (оно было пересказано обоими участниками, но очень уж по-разному), хотя суть его несомненна: Львов изображает из себя представителя неких неназываемых, но влиятельных сил, «которых нельзя игнорировать», и предлагает введение представителей этих сил в состав правительства. Керенский впоследствии утверждает, что предложение его не заинтересовало. Львов, напротив, описывает весьма энргичное согласие министра-председателя со сделанным ему столь неконкретным предложением и считает, что Керенский даже намекнул на возможность своего ухода с вершин на вторые роли. Так или иначе, никаких итоговых бумаг стороны не пишут и никакой земной конкретики не касаются.

Львов, однако, считает, что получил чуть ли не карт-бланш на переговоры от имени Керенского с Верховным главнокомандующим, и решительно едет к тому в Могилёв. То, что за день до него туда отправился со вполне официальной правительственной миссией Савинков, обсуждавший с Корниловым дальнейшие возможные совместные шаги правительства и командования, ему невдомёк.

Дальше всё как в плохом фильме: только Савинков, закончив переговоры, садится на поезд и уезжает в Петроград, как на перрон в Могилёве (24 августа) высаживается Львов и направляется на свидание с Корниловым. Он принят в Ставке, причём Корнилов, только что переговоривший с Савинковым, видимо, воспринимает Львова само собой разумеющимся уполномоченным и даже не спрашивает у него никаких верительных грамот. Львов сообщает ему, что министр-председатель сознаёт тяжесть момента и, в частности, готов поделиться властью ради наведения порядка и блага державы. В беседе Корнилова с Савинковым похожая тема, вроде бы, мельком затрагивалась, но тут она звучит уже в полный голос – с одной стороны, неожиданно, с другой, в общем, как будто уже обсуждали что-то такое. К тому же, Львов не какой-то там авантюрист, а недавний член правительства, с чего бы ему воду мутить? Корнилов вполне соглашается со сказанным, теперь ему лишь остается в личном разговоре с Керенским утрясти детали.

Львов, вдохновлённый столь положительным результатом своей миссии, в ожидании обратного поезда тусуется в Ставке, бурлящей слухами и намерениями спасти Россию, и набирает впечатлений существенно выше крыши. Ядовитый Деникин в мемуарах пишет о тамошней атмосфере так:

«…Оглушенный всей этой хлестаковщиной корниловского «политического окружения», всеми «тысячью курьеров», он совершенно потерял масштаб в оценке веса, значения и роли своих собеседников. Добрынский, могущий «по первому сигналу выставить до 40 тысяч горцев и направить их куда пожелает»… Аладьин, якобы посылающий корниловскую телеграмму Донскому атаману Каледину с приказом начать движение на Москву и от имени Верховного и офицерского союза требующий, чтобы ни один министерский пост не замещался без ведома Ставки… Завойко, назначающий министров и «собирающийся созвать Земский собор»… Профессор Яковлев, разрешающий каким-то неслыханным способом аграрную проблему…»

Сам собой уполномоченный Львов возвращается в Петроград в полной уверенности, что Ставка готова ко взятию власти, и идёт к Керенскому – на этот раз представляясь ему посланцем от Корнилова. Львов излагает Керенскому предложения Верховного, которые не сильно отличаются от уже известных и почти согласованных, но излагает их практически в форме ультиматума. «Немедленная передача правительством военной и гражданской власти в руки Верховного главнокомандующего… Немедленная отставка всех членов Временного правительства… Объявление Петрограда на военном положении». И, для пущего эффекта, добавляет, что Ставка настроена на устранение Керенского (звучат слова «смертный приговор»), но Корнилов хороший человек и расположен его спасти.

Несомненно, и Львов, и Керенский прежде читали «Ревизора», как люди культурные, они и в театрах его видели наверняка. Однако ни у того, ни у другого ничто в тот момент не ёкнуло узнаванием. Русь, птица-тройка, мчалась бог весть куда, а один искренний Хлестаков совершенно искренне вращал мозги другому, почти такому же.

Керенский, однако, не на шутку напуган – если верить Львову, Корнилов готовит полный государственный переворот. Но Керенский всё-таки знает Львова немного лучше, чем Верховный, а потому решает его проверить. Он требует от Львова записать требования Корнилова (Львов записывает). Затем он назначает на утро прямой провод со Ставкой, на котором, понятно, должен быть и Львов.

Прямой провод состоялся, хотя Львов на него почему-то не успел. Это не помешало Керенскому сообщить Корнилову, что Владимир Николаевич тут, и даже телеграфировать в Ставку несколько реплик от его имени. При этом Керенский как нарочно избегал задавать Верховному прямые вопросы – сыграла не то адвокатская привычка, не то преувеличенная осторожность. В результате каждый из собеседников говорил о своём и каждый понимал сказанное не так, как другой.

Печальный сей цирк (26 августа) зафиксирован документально.

Петроград: «Просим подтвердить, что Керенский, может действовать, согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.»

Ставка: «Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк сделанный мною В. Н-чу, с просьбой доложить вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок.»

Петроград: «Я, Владимир Николаевич, вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично; без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется мне вполне доверить.»

Ставка: «Да, подтверждаю, что я просил вас передать А. Ф-чу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев.»

Петроград: «Я, А. Ф., понимаю ваш ответ, как подтверждение слов, переданных мне В. Н. Сегодня этого сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?»

Ставка: «Настоятельно прошу, чтобы Б. В. приехал вместе с вами… Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.»

Петроград: «Приезжать ли только в случае выступления, о котором идут слухи, или во всяком случае?»

Ставка: «Во всяком случае.»

Корнилов в этом диалоге соглашается с ранее переданным Савинковым приказом Временного правительства прислать в Петроград войска для поддержания порядка и просит министра-председателя приехать для обсуждения предложений о разделении власти, с которыми приезжал Львов. С его точки зрения, это обычное уточнение позиций.
Но для Керенского, который через Львова получил ультиматум, разговор выглядит совсем иначе: его, несомненно, принуждают к капитуляции. На эту наглость министр-председатель ответил, в первую голову, арестом Львова, который в конце концов явился, пропустив самое интересное (включая его собственные реплики на прямом проводе с Корниловым). Первые сутки Львов сидел под охраной в кабинете, соседним с кабинетом Керенского, и до утра был пытаем оперными ариями в исполнении Александра Федоровича (тот был изрядный меломан).

Той ночью Керенский потребовал и получил у правительства фактически диктаторские полномочия под предлогом борьбы с «контрреволюцией». 27 августа произошел обмен публичными обвинениями насчет взаимного подсылания друг другу В.Н.Львова, с которых началась эта заметка, и «Корниловский мятеж» имел честь быть начатым.

Савинков утверждал, что почти сразу осознал случившуюся нескладуху, связался с Корниловым уже без всяких обиняков, пришёл в ужас и попытался остановить катастрофу – тщетно. Во-первых, Керенский был воодушевлён своим величием и оттого почти невменяем, а во-вторых, непосредственное окружение диктатора не склонно было упускать только что открывшиеся широкие перспективы.

Наступал сентябрь, октябрь надвигался.

И кто знает, каким бы он был, если бы в историю русской революции не вмешался Владимир Николаевич Львов. Во многом благодаря ему связка между высшим офицерством и Временным правительством была разорвана, что для Керенского означало бодание с Петроградским Советом уже без всяких союзников. С известными последствиями.
А и вдуматься – что стоило Лавру Георгиевичу сперва документ с полномочиями у Владимира Николаевича спросить? Военный же человек, должен ведь понимать, кажется. А? И история могла бы совсем иначе пойти…

P.S. Описание всевозможных версий этих событитий в мемуарах участников и трудах историков читатель найдёт сам. Предположения о тайных мотивах действующих лиц, субъективные оценки их поступков и неуместно ироничное отношение ко всему вышеперечисленному автор очерка оставляет на своём счету.

Концепция изменилась. Почему Захарченко заговорил о «Малороссии»

Рис. С.Елкин

Рис. С.Елкин для dw.com

(Колонка впервые опубликована на LIGA.net)

«Дорогая, тазик больше не нужен — концепция изменилась».

Извините, что цитирую бородатый анекдот, но куда ж деваться — заявление донецкого главаря о смене концепции с «Новороссии» на с «Малороссию» вызвало именно такие ассоциации. Ничто ж не предвещало — и вот опять. Какие тайные потрясения привели к тому, что политический симулякр, который Россия самозабвенно раскручивала и вживляла в информационное пространство три года, внезапно решено заменить на как бы новый?

Естественная версия, что заявление было сделано фигурантом спонтанно по обкурке, а потому в принципе недостойно иных комментариев, кроме издевательских, прожила недолго. Оказалось, что сообщение о смене концепции сопровождалась зачтением «конституционного акта государства Малороссия», в состав которого уже успели «войти» 19 областей Украины, о чем российские медиа не преминули сообщить со свойственной им суровой серьезностью. Чтобы разработать такой фундаментальный документ, курить пришлось бы так долго, так усердно и таким большим коллективом, что локальное повреждение озонового слоя над Донецком стало бы неизбежным, и не заметить такую атмосферную аномалию было бы нельзя. Но раз аномалии нет, значит, не курили. Значит, все делалось намеренно, в относительно рациональном состоянии сознания и заслуживает серьезного анализа.

Эти же простые соображения заставляют предположить, что начинание не является личной «конституционной инициативой» атамана Захарченко, а как минимум согласовано им с российским руководством. Потому что если оно не согласовано, значит, Захарченко внезапно пожелал резко осложнить Кремлю международное существование.

Смотрите сами.

Во-первых, заявление Захарченко, если принимать его всерьез (а Кремль всю дорогу настаивает, что вожаков Донбасского пророссийского сепаратизма нужно принимать именно всерьез), меняет субъектность контролеров оккупированных территорий как участников Минского процесса. То есть, в Минских соглашениях вдруг исчезает одна из сторон, из-за чего соглашения неизбежно теряют силу. Поскольку Минск пока остается единственным протоколом, который позволяет удерживать ситуацию хоть в каких-то рамках, его обнуление мгновенно дестабилизирует положение, а это вынудит Запад отказаться от формального нейтралитета, куда более решительно взять сторону Украины и усилить санкции против России. Сегодняшние заявления МИД Германии  и Франции  наглядно показали, что Евросоюз такого развития событий категорически не желает, а потому требует от России подтверждений, что она тоже не окончательно потеряла чувство политической реальности. (Требование, на мой взгляд, несколько запоздалое, но что ж теперь делать). Что касается Украины, то для нее исчезновение Минских соглашений по вине оппонентов — это огромный подарок, который дает возможность или переиграть устаревшие и проблемные пункты предыдущего соглашения в каком-то новом и более перспективном формате, или, если такое соглашеник выработать не удастся, рассчитывать на значительное усиление поддержки со стороны НАТО. И то, и другое — огромный стратегический ресурс, которым еще надо суметь воспользоваться, но в целом политические плюсы такого поворота значительно перевешивают для Украины его минусы.

Во-вторых, оглашенный Захарченко «конституционный акт» вполне внятно предполагает «упразднение» Украины как государства, на месте которого создается «Малороссия». Как бы анекдотично такое заявление ни звучало, оно опять же ставит Кремль перед проблемой выбора: он либо продолжает признавать субъектом международных отношений украинскую власть в Киеве, либо полностью переносит все свои диппредставительства в Донецк. Второй вариант опять же выглядит как грандиозный политический подарок Украине: после такого демарша России даже ее традиционным сторонникам нечем будет защищать предположения о ее политической вменяемости и хотя бы остаточной договороспособности. Это будет означать, что Кремль окончательно поверил в собственный пропагандистский бред о «хунтофашистах» и полностью потерял контакт с реальностью.

Если же Россия откажется поддерживать впавшего в «конституционный раж» Захарченко, она тем самым признает, что потеряла контроль над собственными ставленниками (и тогда любое ее участие в дальнейших переговорах по Донбассу полностью теряет смысл — как и сами переговоры, впрочем), которые ее крепко (см. выше) подставили. Такой шаг может быть сопряжен с целым рядом очевидных внутриполитических последствий для самой России — одно только сворачивание поддержки «Ново-» или «Малороссии» обойдется в приличный бюджет на перепропаганду (впрочем, «Остазия всегда воевала с Океанией»), а «ихтамнеты» внезапно могут оказаться не «героями русского мира», а «пособниками незаконных вооруженных формирований на территории другого государства».

Еще одна очевидная возможность: резкое обострение военной ситуации, которое сделает объявленный «конституционный акт» просто неактуальным — если в полный голос заговорят «грады», об этой идиотской выходке никто уже не вспомнит, разве что как о формальном поводе для прекращения действия Минских соглашений. Такой поворот тоже нельзя сбрасывать со счетов, и начало масштабных военных действий опять-таки поставит ребром вопрос о поддержке Украины со стороны НАТО как естественной гарантии того, что Дебальцево и Иловайск не повторятся. Если такой поддержки не будет, ВСУ придется справляться с ситуацией своими силами и ценой значительных потерь — и чем бы ни обернулась эта кампания, об авторитете НАТО и способности блока противодействовать крупным военным обострениям в регионе придется забыть надолго.

Возможно, именно этого Кремль и добивается. Пока что его заявления амбивалентны: представитель РФ в трехсторонней контактной группе Борис Грызлов считает выпад Захарченко «политически ничтожным», а путинский пресс-секретарь Дмитрий Песков, напротив, полагает его «подлежащим осмыслению».

Понимаем как хотим, в общем.

Необходимый постскриптум. Обратите внимание: весь этот анализ основан на произвольном допущении, что наблюдаемая «смена концепции» вызвана запуском какой-то рационально организованной стратегии. Это допущение предполагает, что все отмеченные противоречия не вызваны чьей-то глупостью или пропагандистским передозом, а являются частью продуманного плана. Но совершенно не факт, что это допущение верно, так как идиотизм отлично находит возможность проявить себя в любых обстоятельствах (принцип, известный как «бритва Хэнлона», говорит об этом так: «не стоит приписывать умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью»), а российский пропагандистский передоз вполне эффективно влияет и на сам Кремль (на Захарченко — тем более).

И тогда «конституционный акт Малороссии» — это уже не просто обкурка, а тяжелый симптом потери контроля. В этом случае политическая ситуация действительно грозит свалиться в неуправляемость, и не только для ново-мало-захарченковского симулякра. А это будет означать, что тяжелая гуманитарная катастрофа (даже без эскалации военных действий) на оккупированных территориях становится безусловной реальностью, и что для спасения живущих там людей могут понадобиться экстренные и даже беспрецедентные меры.

Тактика выжженных медиа

«Стратегия без тактики — самый медленный путь к победе, тактика без стратегии — просто суета перед поражением».

Эту сентенцию часто приписывают Сунь-Цзы, хотя в его сохранившихся текстах ничего похожего нет. Нет, возможно, потому, что Сунь-Цзы прекрасно понимал: отсутствие стратегии — это тоже вариант стратегии, и при умелом применении он может создать противнику множество проблем, помешать ему реализовать его планы и даже привести к его поражению — не обязательно, правда, приведя при этом к победе вас самого. Скажем, если вы утонете в болоте, утащив врага с собой, победителей в вашей схватке не будет.

Так почему бы таким подходом не воспользоваться в ситуации, в которой победить в принципе невозможно? Кстати, именно эта идея — гарантированное взаимное уничтожение, — была положена в основу знаменитой доктрины ядерного сдерживания.

Однако методы, которые сейчас применяет в информационной войне Россия, происходят вовсе не из времен «холодной войны». Тогда ставка (причем предельно убедительная) делалась ее участниками на собственную силу. Теперь же Россия делает ставку на слабость. Она (что бы ни утверждала ее пропаганда) сознает, что у нее нет собственных ресурсов (военных, технических, политических, экономических) для путинского победного марш-броска ни на Вашингтон, ни на Берлин, ни даже на внеблоковый (пока) Хельсинки. Те ресурсы, которые у нее есть, никак не получается сравнивать с возможностями стран НАТО. Прямое противостояние с ними для России невозможно и самоубийственно.

Но вот непрямое — не только возможно, но и заманчиво. Собственно, его Россия даже не скрывает, хотя и отрицает. «Это были силы самообороны». «Ихтамнет». «РФ не является стороной конфликта». «Доказательств, что это Россия, нет». И вообще: «нет у вас методов против Кости Сапрыкина».

Все это выстраивается в довольно стройную концепцию (не столько рационально-политологическую, сколько психологически-художественную) если допустить, что для России в созданной ею ситуации стратегия победы просто не нужна. Как минимум на подсознательном уровне она уже смирилась и сжилась с ролью страны-изгоя, цивилизационного лузера и недоучки. Зацикленность на «славном прошлом» именно потому и нарастает, что «славное будущее» не просматривается ни в какой бинокль.

Но даже если Россия и не может победить, то испортить жизнь другим ей все-таки вполне по силам. На то, чтобы создать ситуацию, в которой шансы на проигрыш поднимутся у всех, ей ресурсов хватит. Ломать ведь не строить, а гадить — дешевле, чем ломать.

И здесь вступает в игру вторая слабость, на которую Россия делает ставку — слабость глобальная, порожденная информационной революцией… [ Дальше ]

Словесный автопортрет. Самопрезентация нового имиджа России в ООН

…Нет никаких оснований сомневаться в том, что Владимир Сафронков является одним из лучших в России специалистов по международным отношениям — другому обязанности заместителя постоянного представителя страны в ООН просто не поручили бы. Хотя бы поэтому его выступление следует воспринимать серьезно, как заявку на обновление образа России, ее качественно новую самопрезентацию в качестве одного из участников мировых политических процессов. То есть, то, что этот образ удивительно точно соответствует образу истерического мелкого уголовника, следует считать не ошибкой, а реализацией вполне осознанного намерения. Как словесный автопортрет страны. Как ясное послание миру: нас теперь нужно воспринимать именно так… [ Дальше ]

Россия и Сирия: Кто кого подставил в сюжете с химическим оружием

Удар "томагавками" по базе Шайрат

Удар "томагавками" по базе Шайрат Колонка впервые опубликована в разделе «Мнения» на ЛІГА.net

Последние события перевели сюжет с применением химического оружия в Сирии на более высокий политический уровень — и добавили к нему совершенно новый мотив, который отныне стоит учитывать. Этот мотив наметился в реплике госсекретаря Рекса Тиллерсона, заявившего, что в этой истории «Россия или является прямой соучастницей Асада, или проявила явную некомпетентность».

Ничего подобного в 2013 году, когда сюжет с применением в ходе гражданской войны в Сирии химического оружия только начинался, прозвучать в принципе не могло.

В марте 2013 года официальный Дамаск и сирийские повстанцы предъявили друг другу взаимные обвинения в применении химического оружия. В апреле появились сообщения, что разведки США и Великобритании располагают информацией о применении вооруженными силами Асада зарина, однако полной уверенности в этих данных у разведслужб не было. В мае комиссия ООН по расследованию нарушений прав человека в Сирии заявила, что есть веские причины говорить о применении зарина сирийскими повстанцами, а не правительственными войсками, но безусловных доказательств тогда тоже не обнаружилось.

В августе того же года новое применение химического оружия в пригороде Дамаска привело к массовым жертвам — тогда погибли около полутора тысяч человек, из них более 400 детей. Оппозиция и правительственные силы традиционно попытались возложить ответственность за совершение безусловного военного преступления друг на друга, но в этот раз данные американской разведки были более надежными и ясно указывали на то, что зарин применили сирийские военные. Именно после этого Барак Обама заявил, рассматривает возможность «сдержанных, узконаправленных действий» (причем даже в том случае, если не получит на них одобрения Конгресса). В качестве альтернативы госсекретарь Джон Керри изложил вариант, при котором Асад добровольно отказывается от имеющегося в его распоряжении химического оружия и передает его под международный контроль.

Предложение это было сформулировано и передано Асаду Россией, и Асад его с видимой готовностью поддержал. Сирия должна была до ноября передать свой арсенал химоружия под контроль международного сообщества, а в первой половине 2014 года его уничтожить. Россия выступала в этом соглашении как посредник и контролер его исполнения.

19 августа 2014 года Барак Обама заявил, что процесс уничтожения официально задекларированного Сирией химического оружия завершен. Однако в 2015 году сообщения о случаях применения против повстанцев химического оружия (так называемых «хлорных бомб») возобновились, медики также сообщали о том, что боевики ИГИЛ используют иприт. С осени 2013 по август 2016 года мониторинг правозащитников зафиксировал 136 случаев прменения химического оружия асадовцами и 3 случая — со стороны ИГИЛ. Хлорные бомбы затем применялись сирийскими военными также в Алеппо. ООН намеревалось принять в связи с этим специальную резолюцию, которую, однако, тогда заблокировала Россия.

Газовая атака на Идлиб в начале апреля в корне отличалась от применения «хлорных бомб» — считалось, что Сирия официально сдала все запасы зарина в 2013 году, и если «хлорные бомбы» можно было с натяжкой списать на чью-то самодеятельность, не поддающуюся никакому контролю, то изготовление зарина подлежало международному контролю, а задача этого контроля была возложена на Россию. Заявление Тиллерсона как раз и подчеркнуло, что Россия или проявила преступную некомпетентность, безответственно подойдя к обязанностям контролера, или, что еще хуже, сознательно допустила, чтобы зарин снова оказался в арсеналах правительственной сирийской армии.

Однако даже при всей «любви» Путина к США и прочему международному сообществу трудно представить, чтобы он сознательно решился так подставиться. Поэтому остается еще одна версия — тот самый «новый мотив», которого не было и не могло быть во время военного кризиса 2013 года. Версия эта заключается в том, что Асад сознательно не выполнил оговоренные с Россией условия и не сдал под международный контроль все запасы боевых отравляющих веществ и все средства их производства. А у России не оказалось достаточно желания и компетентности, чтобы это обнаружить.

То есть, президент Башар Асад сознательно президента Владимира Путина развел «на доверии», и выяснил это печальное обстоятельство Владимир Владимирович только тогда, когда его сирийский друг снова применил зарин против своих противников — и тем самым полностью уничтожил любую возможность относиться к России как ответственному участнику событий.

Старые партнеры, возможно, еще сумеют как-то сгладить возникшее между ними «недоразумение». Но вопроса о том, как «компетентная и ответственная» Россия проморгала сирийский зарин, с международной повестки дня это уже не снимет.

Lingua Imperii

Ну, давайте я еще раз повторю: российский легальный политик, который считает себя действующим, будь он хоть каким оппозиционером, все равно пользуется российским политическим языком. Этот язык сформировался в последние полтора десятилетия и в нем на уровне прагматики зашиты авторитарные имперские смыслы.

Скажет кто-нибудь «права человека» − а публикой это будет распознано как «навязываемая врагами России через своих наймитов антигосударственная идеологи». Скажет «борьба с коррупцией» − будет понято как «призыв к свержению существующего строя». Скажет «признание интересов меньшинств» − прочитают «всех поголовно заставят вступать в гей-браки».

Но это восприятие на стороне аудитории. А есть еще восприятие на стороне самих ораторов. Говорить или нет на «имперском» языке − это для них не вопрос выбора, на самом деле. Они выбор сделали, когда признали себя легальными политиками и решили обратиться к широкой аудитории. Дома и в узком кругу они могут сколько угодно общаться друг с другом на русском языке либеральных интеллектуалов (хотя и тот уже насквозь пропитан реалиями имперской жизни), но с публикой-то это не пройдет. С массами ты или говоришь на их привычном языке, или не говоришь вообще. Поэтому любой российский оппозиционер, который считает себя действующим легальным политиком, в этот момент переходит на язык − и «вшитую» в него систему понятий − своего идейного противника. И почему-то не воспринимает это как полную и мгновенную капитуляцию.

Но это она и есть. Вы не можете оперировать понятиями, которых нет в языке или которые идеологически «заминированы» настолько, что меняют смысл сказанного вами на противоположный.

«Язык не только творит и мыслит за меня, он управляет также моими чувствами, он руководит всей моей душевной субстанцией, и тем сильнее, чем покорнее и бессознательнее я ему отдаюсь. Но если новообразованный язык образован из ядовитых элементов или служит переносчиком ядовитых веществ? Слова могут уподобляться мизерным дозам мышьяка: их незаметно для себя проглатывают, они вроде бы не оказывают никакого действия, но через некоторое время отравление налицо. Если человек достаточно долго использует слово «фанатически», вместо того чтобы сказать «героически» или «доблестно», то он в конечном счете уверует, что фанатик – это просто доблестный герой и что без фанатизма героем стать нельзя.»

Виктор Клемперер написал это в своих записных книжках более 70 лет назад. Он опирался на громадный опыт, накопленный человечеством в идеологическом минировании слов. Слово «буржуазный» из обозначения социальной респектабельности быстро превратилось при большевиках в обвинение, которое вполне могло закончиться смертным приговором, точно так же, как это произошло со словом «аристократ» во Франции во времена после взятия Бастилии. Слово «религия» слилось при тех же большевиках с марксовой метафорой «опиум народа» и большинством советских людей иначе и не воспринималось (кто бы сейчас что ни врал про сталинский «православный ренессанс»). Выражение «столыпинский вагон», которое обозначало вагон, сконструированный для бесплатной перевозки семей добровольных переселенцев-крестьян со всем их личным хозяйством (включая коров и лошадей) на свободные незанятые земли, всего через двадцать лет стал восприниматься исключительно как обозначение вагона для арестантских эшелонов. Да, это верно отражало советскую реальность (вагоны-то были те же), но отвечать за условия перевозки репрессированных благодаря такому словоупотреблению должен был покойный Столыпин.

Империи продлевают себе жизнь и закрепляют себя в реальности, искажая и отравляя язык. И я совершенно не сочувствую политикам, которые считают для себя возможным пользоваться этим «переносчиком ядовитых веществ» − даже ради борьбы с империями. Если они воспроизводят и распространяют отраву сознательно, они циничные негодяи. Если они делают это бессознательно, они некомпетентны и не ведают, что творят.

И в том, и в другом случае ничего хорошего они не добьются.

 

Лояльность авторитарным законам как грех российского либерализма

epa05183632 People participate with a banner 'Russia will be free' during a memorial march for Boris Nemtsov to mark the murder's first anniversary, in Moscow, Russia, 27 February 2016. Boris Nemtsov, liberal opposition leader and sharp critic of president Putin, was killed on 27 February 2015 by a group of Chechen military servicemen. Five were arrested, one was killed during detention, and one of organizers is still wanted.  EPA/YURI KOCHETKOV

Фото: Юрий Кочетков / EPA

Как современные операционные системы не могут работать на конвейерном центральном процессоре советской вычислительной машины БЭСМ-6, так и либеральная парадигма не может работать на платформе авторитарного государства.

Фейсбучный диалог лидера оппозиционной «Открытой России» Михаила Ходорковского и замгендиректора телеканала АТР Айдера Муждабаева о том, как видит проблему деоккупации Крыма российская либеральная оппозиция, интересен не только потому что этот обмен мнениями в очередной раз выявил расхождения во взглядах российского и украинского либерализма. Важно отметить, что именно специфически понимаемый либерализм гарантирует лояльность «антипутинской» оппозиции существующему в России режиму.
У любой социальной идеологии есть границы, в которых она применима. Для либерализма эти границы довольно четко определены. Одним из важнейших либеральных принципов является верховенство закона и равенство перед ним всех граждан. Только в том случае, если этот принцип уже реализован и защищен, либерализм можно считать по-настоящему внедренным в общественную практику. До тех пор, пока это условие не выполнено, либерализм существует в обществе лишь как более-менее абстрактная философская концепция. Он может вдохновлять, давать ориентир для общественного развития, но не может быть по-настоящему действенным инструментом общественного устройства. В авторитарных государствах даже либеральные перемены или вводятся привычным авторитарным путем (как это было с реформами Александра II в 1860-х годах), или случаются после того, как режим схлопывается и воодушевленные либералы успевают втянуться в вакуум, образовавшийся на месте прежней власти (как это ненадолго произошло в Петрограде в феврале 1917 года)… [ Дальше ]

Россия, как и было сказано

Сбитый СУ-24М…Сама для себя Россия, может, и хороша, но в остальном мире ее акции как участника мировых процессов падают с каждым годом все ниже. Это приводит к тому, что внутреннее восприятие все более рассинхронизируется с внешним: по своим собственным меркам, Россия безусловный мировой лидер (ибо ее «субъективный мир» самой Россией и ограничен), но за пределами России эти мерки, понятное дело, не используются, а потому предъявляемые Россией претензии на мировое лидерство практически никто не понимает и не принимает. Зато эти мерки и претензии остаются чуть ли главной доминантой внутри страны — и именно на их основе принимаются крупные решения вроде начала военного вмешательства в Сирии.

Россия ведет себя как полностью потерявший адекватное восприятие реальности шизофреник, для которого его собственное искаженное мировосприятие является единственно возможным. Для него хихикающая над ним лошадь всегда прячется за углом, весь мир участвует в заговоре и ежедневно травит его едой, которую куда полезнее уничтожить, чем съесть, а сверхценные жидкости тела из него еще не высосали только потому, что боятся боевого применения спрятанного под койкой ядерного веника… [ Дальше ]